Мобильная версияСТАРЫЙ ПОВАР
В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик — бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, сбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустели, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пёс. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять.
Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов.
Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Всё убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин — единственное богатство Марии.
Клавесин был такой старый, что струны его пели долго и тихо в ответ в ответ на все возникавшие вокруг звуки. Повар, смеясь, называл клавесин «сторожем своего дома». Никто не мог войти в дом без того, чтобы клавесин не встретил его дрожащим, старческим гулом.
Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал:
— Я всегда не любил священников и монахов. Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть.
— Что же делать? — испуганно спросила Мария.
— Выйди на улицу, — сказал старик, — и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет.
— Наша улица такая пустынная… — прошептала Мария, накинула платок и вышла.
Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста. Ветер нёс по ней листья, а с тёмного неба падали холодные капли дождя.
Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец ей показалось, что вдоль ограды идёт и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил:
— Кто здесь?
Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца.
— Хорошо, — сказал человек спокойно. — Хотя я не священник, но это всё равно. Пойдёмте.
Они вошли в дом. При свече Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ. Он был одет с изяществом и простотой — огонь свечи поблёскивал на его чёрном камзоле, хрустальных пуговицах и кружевном жабо.
Он был ещё очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись, пристально и весело посмотрел в лицо умирающему.
— Говорите! — сказал он. — Может быть, властью, данной мне не от бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души.
— Я работал всю жизнь, пока не ослеп, — прошептал старик. — А кто работает, у того нет времени грешить. Когда заболела чахоткой моя жена — её звали Мартой — и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства и приказал кормить её сливками и винными ягодами и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я её научил не трогать ни пылинки с чужого стола.
— А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? — спросил незнакомец.
— Клянусь, сударь, никто, — ответил старик и заплакал. — Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть!
— Как вас зовут? — спросил незнакомец.
— Иоганн Мейер, сударь.
— Так вот, Иоганн Мейер, — сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, — вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам как подвиг любви.
— Аминь! — прошептал старик.
— Аминь! — повторил незнакомец. — А теперь скажите мне вашу последнюю волю.
— Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии.
— Я сделаю это. А еще чего вы хотите?
Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал:
— Я хотел бы ещё раз увидеть Марту такой, какой я встретил её в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно, сударь. Не сердитесь на меня за глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку.
— Хорошо, — сказал незнакомец и встал. — Хорошо, — повторил он, подошёл к клавесину и сел перед ним на табурет. — Хорошо! — громко сказал он в третий раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков.
— Слушайте,- сказал незнакомец. — Слушайте и смотрите.
Он заиграл. Мария вспоминала потом лицо незнакомца, когда первый клавиш прозвучал под его рукой. Необыкновенная бледность покрыла его лоб, а в потемневших глазах качался язычок свечи.
Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад. Старый пёс вылез из будки, сидел, склонив голову набок, и, насторожившись, тихонько помахивал хвостом. Начал идти мокрый снег, но пёс только потряхивал ушами.
— Я вижу, сударь! — сказал старик и приподнялся на кровати. — Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах. Небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась. Смеялась, — повторил он, прислушиваясь к журчанию струн.
Незнакомец играл, глядя в чёрное окно.
— А теперь, — спросил он, — вы видите что-нибудь?
Старик молчал, прислушиваясь.
— Неужели вы не видите, — быстро сказал незнакомец, не переставая играть, — что ночь из чёрной сделалась синей, а потом голубой, и тёплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда, из комнаты, они похожи на большие тюльпаны. Вы видите: первый луч упал на каменную ограду, нагрел её, и от неё поднимается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается всё выше, всё синее, всё великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.
— Я вижу всё это! — крикнул старик.
Тихо проскрипела педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов.
— Нет, сударь, — сказала Мария незнакомцу, — эти цветы совсем не похожи на тюльпаны. Это яблони распустились за одну только ночь.
— Да, — ответил незнакомец, — это яблони, но у них очень крупные лепестки.
— Открой окно, Мария, — попросил старик.
Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно.
Старик упал на подушки, жадно дышал и шарил по одеялу руками. Мария бросилась к нему. Незнакомец перестал играть. Он сидел у клавесина не двигаясь, как будто заколдованный собственной музыкой.
Мария вскрикнула. Незнакомец встал и подошёл к кровати. Старик сказал, задыхаясь:
— Я видел всё так ясно, как много лет назад. Но я не хотел бы умереть и не узнать… имя. Имя!
— Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, — ответил незнакомец.
Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом.
Когда она выпрямилась, старик был уже мёртв. Заря разгоралась за окнами, и в её свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.
Константин Паустовский.
Проза - зацепило
-
Алёна - Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
ГРИГОРИЙ ГОРИН. ЕЖИК.
Папе было сорок лет, Славику — десять, ёжику — и того меньше.
Славик притащил ёжика в шапке, побежал к дивану, на котором лежал папа с раскрытой газетой, и, задыхаясь от счастья, закричал:
— Пап, смотри!
Папа отложил газету и осмотрел ёжика. Ежик был курносый и симпатичный. Кроме того, папа поощрял любовь сына к животным. Кроме того, папа сам любил животных.
— Хороший ёж! — сказал папа. — Симпатяга! Где достал?
— Мне мальчик во дворе дал, — сказал Славик.
— Подарил, значит? — уточнил папа.
— Нет, мы обменялись, — сказал Славик. — Он мне дал ёжика, а я ему билетик.
— Какой еще билетик?
— Лотерейный, — сказал Славик и выпустил ежика на пол. — Папа, ему надо молока дать..
— Погоди с молоком! — строго сказал папа. — Откуда у тебя лотерейный билет?
— Я его купил, — сказал Славик.
— У кого?
— У дяденьки на улице… Он много таких билетов продавал. По тридцать копеек… Ой, папа, ежик под диван полез…
— Погоди ты со своим ежиком! — нервно сказал папа и посадил Славика рядом с собой. — Как же ты отдал мальчику свой лотерейный билет?.. А вдруг этот билет что-нибудь выиграл?
— Он выиграл, — сказал Славик, не переставая наблюдать за ёжиком.
— То есть как это — выиграл? — тихо спросил папа, и его нос покрылся капельками пота. — Что выиграл?
— Холодильник! — сказал Славик и улыбнулся.
— Что такое?! — Папа как-то странно задрожал. — Холодильник?!.. Что ты мелешь?.. Откуда ты это знаешь?!
— Как — откуда? — обиделся Славик. — Я его проверил по газете… Там первые три циферки совпали… и остальные… И серия та же!.. Я уже умею проверять, папа! Я же взрослый!
— Взрослый?! — Папа так зашипел, что ёжик, который вылез из-под дивана, от страха свернулся в клубок. — Взрослый?!.. Меняешь холодильник на ёжика?
— Но я подумал, — испуганно сказал Славик, — я подумал, что холодильник у нас уже есть, а ёжика нет…
— Замолчи! — закричал папа и вскочил с дивана. — Кто?! Кто этот мальчик?! Где он?!
— Он в соседнем доме живет, — сказал Славик и заплакал. — Его Сеня зовут…
— Идём! — снова закричал папа и схватил ёжика голыми руками. — Идем быстро!!
— Не пойду, — всхлипывая, сказал Славик. — Не хочу холодильник, хочу ёжика!
— Да пойдем же, оболтус, — захрипел папа. — Только бы вернуть билет, я тебе сотню ёжиков куплю…
— Нет… — ревел Славик. — Не купишь… Сенька и так не хотел меняться, я его еле уговорил…
— Тоже, видно, мыслитель! — ехидно сказал папа. — Ну, быстро!..
Сене было лет восемь. Он стоял посреди двора и со страхом глядел на грозного папу, который в одной руке нес Славика, а в другой — ежа.
— Где? — спросил папа, надвигаясь на Сеню. — Где билет? Уголовник, возьми свою колючку и отдай билет!
— У меня нет билета! — сказал Сеня и задрожал.
— А где он?! — закричал папа. — Что ты с ним сделал, ростовщик? Продал?
— Я из него голубя сделал, — прошептал Сеня и захныкал.
— Не плачь! — сказал папа, стараясь быть спокойным. — Не плачь, мальчик… Значит, ты сделал из него голубя. А где этот голубок?.. Где он?..
— Он на карнизе засел… — сказал Сеня.
— На каком карнизе?
— Вон на том! — и Сеня показал на карниз второго этажа.
Папа снял пальто и полез по водосточной трубе.
Дети снизу с восторгом наблюдали за ним.
Два раза папа срывался, но потом все-таки дополз до карниза и снял маленького желтенького бумажного голубя, который уже слегка размок от воды.
Спустившись на землю и тяжело дыша, папа развернул билетик и увидел, что он выпущен два года тому назад.
— Ты его когда купил? — спросил папа у Славика.
— Ещё во втором классе, — сказал Славик.
— А когда проверял?
— Вчера.
— Это не тот тираж… — устало сказал папа.
— Ну и что же? — сказал Славик. — Зато все циферки сходятся…
Папа молча отошел в сторонку и сел на лавочку.
Сердце бешено стучало у него в груди, перед глазами плыли оранжевые круги… Он тяжело опустил голову.
— Папа, — тихо сказал Славик, подходя к отцу. — Ты не расстраивайся! Сенька говорит, что он все равно отдает нам ёжика…
— Спасибо! — сказал папа. — Спасибо, Сеня…
Он встал и пошел к дому. Ему вдруг стало очень грустно. Он понял, что никогда уж не вернуть того счастливого времени, когда с лёгким сердцем меняют холодильник на ежа.
Папе было сорок лет, Славику — десять, ёжику — и того меньше.
Славик притащил ёжика в шапке, побежал к дивану, на котором лежал папа с раскрытой газетой, и, задыхаясь от счастья, закричал:
— Пап, смотри!
Папа отложил газету и осмотрел ёжика. Ежик был курносый и симпатичный. Кроме того, папа поощрял любовь сына к животным. Кроме того, папа сам любил животных.
— Хороший ёж! — сказал папа. — Симпатяга! Где достал?
— Мне мальчик во дворе дал, — сказал Славик.
— Подарил, значит? — уточнил папа.
— Нет, мы обменялись, — сказал Славик. — Он мне дал ёжика, а я ему билетик.
— Какой еще билетик?
— Лотерейный, — сказал Славик и выпустил ежика на пол. — Папа, ему надо молока дать..
— Погоди с молоком! — строго сказал папа. — Откуда у тебя лотерейный билет?
— Я его купил, — сказал Славик.
— У кого?
— У дяденьки на улице… Он много таких билетов продавал. По тридцать копеек… Ой, папа, ежик под диван полез…
— Погоди ты со своим ежиком! — нервно сказал папа и посадил Славика рядом с собой. — Как же ты отдал мальчику свой лотерейный билет?.. А вдруг этот билет что-нибудь выиграл?
— Он выиграл, — сказал Славик, не переставая наблюдать за ёжиком.
— То есть как это — выиграл? — тихо спросил папа, и его нос покрылся капельками пота. — Что выиграл?
— Холодильник! — сказал Славик и улыбнулся.
— Что такое?! — Папа как-то странно задрожал. — Холодильник?!.. Что ты мелешь?.. Откуда ты это знаешь?!
— Как — откуда? — обиделся Славик. — Я его проверил по газете… Там первые три циферки совпали… и остальные… И серия та же!.. Я уже умею проверять, папа! Я же взрослый!
— Взрослый?! — Папа так зашипел, что ёжик, который вылез из-под дивана, от страха свернулся в клубок. — Взрослый?!.. Меняешь холодильник на ёжика?
— Но я подумал, — испуганно сказал Славик, — я подумал, что холодильник у нас уже есть, а ёжика нет…
— Замолчи! — закричал папа и вскочил с дивана. — Кто?! Кто этот мальчик?! Где он?!
— Он в соседнем доме живет, — сказал Славик и заплакал. — Его Сеня зовут…
— Идём! — снова закричал папа и схватил ёжика голыми руками. — Идем быстро!!
— Не пойду, — всхлипывая, сказал Славик. — Не хочу холодильник, хочу ёжика!
— Да пойдем же, оболтус, — захрипел папа. — Только бы вернуть билет, я тебе сотню ёжиков куплю…
— Нет… — ревел Славик. — Не купишь… Сенька и так не хотел меняться, я его еле уговорил…
— Тоже, видно, мыслитель! — ехидно сказал папа. — Ну, быстро!..
Сене было лет восемь. Он стоял посреди двора и со страхом глядел на грозного папу, который в одной руке нес Славика, а в другой — ежа.
— Где? — спросил папа, надвигаясь на Сеню. — Где билет? Уголовник, возьми свою колючку и отдай билет!
— У меня нет билета! — сказал Сеня и задрожал.
— А где он?! — закричал папа. — Что ты с ним сделал, ростовщик? Продал?
— Я из него голубя сделал, — прошептал Сеня и захныкал.
— Не плачь! — сказал папа, стараясь быть спокойным. — Не плачь, мальчик… Значит, ты сделал из него голубя. А где этот голубок?.. Где он?..
— Он на карнизе засел… — сказал Сеня.
— На каком карнизе?
— Вон на том! — и Сеня показал на карниз второго этажа.
Папа снял пальто и полез по водосточной трубе.
Дети снизу с восторгом наблюдали за ним.
Два раза папа срывался, но потом все-таки дополз до карниза и снял маленького желтенького бумажного голубя, который уже слегка размок от воды.
Спустившись на землю и тяжело дыша, папа развернул билетик и увидел, что он выпущен два года тому назад.
— Ты его когда купил? — спросил папа у Славика.
— Ещё во втором классе, — сказал Славик.
— А когда проверял?
— Вчера.
— Это не тот тираж… — устало сказал папа.
— Ну и что же? — сказал Славик. — Зато все циферки сходятся…
Папа молча отошел в сторонку и сел на лавочку.
Сердце бешено стучало у него в груди, перед глазами плыли оранжевые круги… Он тяжело опустил голову.
— Папа, — тихо сказал Славик, подходя к отцу. — Ты не расстраивайся! Сенька говорит, что он все равно отдает нам ёжика…
— Спасибо! — сказал папа. — Спасибо, Сеня…
Он встал и пошел к дому. Ему вдруг стало очень грустно. Он понял, что никогда уж не вернуть того счастливого времени, когда с лёгким сердцем меняют холодильник на ежа.
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
Никчёмушка... Так называла ее последняя хозяйка. Во всяком случае кошка надеялась, что ей больше менять своих людей не придется. Она действительно считалась в "своем" доме никчемной. Много лет исключительно домашне-диванная кошка, оказавшая вдруг на частном дворе. Она не умела ловить мышей, не умела избегать опасностей, подстерегающих кошек на улице. Не имела пружинистых мышц и самая распоследняя курица во дворе, с легкостью ее прогоняла. Но ее приняли... Приняли в этом доме и она тут считалась своей. Хозяйка жалела это непутевую кошку, выглядевшую, как сплошное недоразумение. Соседи даже посмеивались и за луноликость мордочки прозвали ее Японкой. - Надька, глянь – опять твоя Японка откуда-то чапает. Снова ей Васёк за углом навалял, а она глупая, все гуляет! Жалел ее и хозяин. Но старался не показывать этого. Лишь украдкой, когда был точно уверен, что его слабости никто не увидит, гладил заскорузлой рукой длинношерстную спинку и почему-то отводил взгляд от вопросительных, почти человеческих глаз. Ему было стыдно... Не за себя, а за совсем незнакомых ему "нелюдей", которые сняв домик на окраине, через месяц уехали, оставив там это "чудо", совершенно не приспособленное к самостоятельной жизни. - Никчёмная кошка. - Говорили соседи. - Хоть бы одного мышонка поймала, да у нас трёхмесячные котята уже крыс волокут, а эта? И шерстью сыпет, как сумасшедшая. Только зря кормите. Надежде очень хотелось ответить, поставить местных бабин на место. Особенно крикливую Аделаиду. И ведь у Нади был даже веский аргумент – дочь у Ады передвигалась исключительно с палочкой. Одна нога короче другой, да ещё что-то там с позвоночником. Тоже хотелось сказать в ответ, что зря кормят ребенка, ведь толка от нее никакого нет и не будет. Уж тогда бы Адка сто процентов заткнулась. Но вспомнив добрые и ясные глаза Леночки, Надежда сдерживала рвущиеся с языка злые слова. Уж Лена то их точно не заслужила. Никчёмушка тоже переживала, хоть по кошке это и не заметишь. От нее словно чего-то ждали. Но не может она поймать мышь!!! У нее периодически ныли суставы, Никчёмушке даже было трудно залечь в засаду, а уж догнать юркого грызуна – об этом не могло быть и речи. Не способна была на это Никчёмушка. А самое главное – мышь ведь надо убить, но кошка была слишком доброй и никому не могла причинить вред. Никчёмушка бы с радостью дружила со всеми, но эту радость и желание никто с ней не разделял. Кошка гуляла, она любила гулять. В селе было практически безопасно – все собаки хозяйские, сидят за забором. Местный человек чужую собственность не обидит – с этим тут строго. Кошки хоть и воротят от нее нос, но тоже предпочитают обходить стороной. Вот только Васёк... Наглый котяра, который при встрече так и норовит ее погонять. Но так как он встречался кошке не ежедневно, то она почти без опаски дефилировала по улице. Мышь!!! Никчёмушка оторопела... Впервые грызун не пытался убежать при виде нее. Да и сама мышка какая-то странная – практически совсем белая, пахнет не по мышачьи, и даже не испугалась. Наоборот, мышка словно обрадовалась застывшей неподалеку кошке и радостно побежала к ней навстречу. Мышь с облегчением облокотилась о переднюю лапу Никчёмки и стала перебирать своими пальчиками свисавшую шерсть. Кошка отступила и раскрыла зубастую пасть. С огромнейшей осторожностью, Никчёмушка ухватила мышку за шею. Она не хотела ей навредить, но и упускать такую добычу кошь не планировала. Сегодня она докажет хозяйке, что она не никчемная, что и она кое-что может! Как назло, на кошкином пути оказался Васька, который уж точно мимо нее не пройдет. Но Никчёмка не собиралась сдаваться – пусть он ей накостыляет потом, в любой другой раз, но только вот не сейчас. Наблюдая за грозно приближающимся Васьком, Никчёмка вдруг зарычала, стараясь удержать при этом мышку зубами. Ее длиннющая шерсть, вдруг словно разлетелась в разные стороны, устремившись своими концами вверх. Шерсть была такая длинная, что кошка увеличилась в размерах практически вполовину. Васёк опешил, встал боком и прошипев что-то похожее на: - Ой... Кажется, у меня молоко убежало! Достойно скрылся под ближайшим забором. А Никчёмушка продолжала свой путь. Надя стояла возле соседского двора, выясняя в очередной раз отношения с Аделаидой. И не важно, по какой причине – она им была не нужна, достаточно было малейшего повода. Это уже превратилось у двух женщин в традицию. Никчёмушка, запыхавшись, почти врезалась в ноги к хозяйке и подняв на нее радостные, счастливые глаза, впихнула Наде в ладони мышку. Женщины на мгновение замолчали, оценивая ситуацию, а это время к ним приблизилась Лена. - Ой, это же моя Принцесса Лея!!!! Мам, она нашлась!!! Ада тоже была рада и не скрывая этого, сказала: - Уффф, уж как Ленка переживала за эту свою мышь. И как она умудрилась сбежать? Думали, что уж все, к кошкам в лапы попалась. А она и попалась... Только твоя Японка ее не тронула. Другая то на ее месте давно бы Лейку придушила. А твоя нашла и притащила, и даже ведь практически не помяла. Ада замолчала, наблюдая, как торопливо, опираясь на палочку, ее дочь уносит домой сбежавшую белую мышь и трудно вздохнув, повернулась к Надежде. - Нааадьк, а Японка то у тебя не никчемная, это я так, от зависти говорила. Красавица она у вас и вон какая умница. Лена моя эту Лею очень уж любит. Переживала она за мышь сильно, даже болезнь обострилась. Ты это, приходи вечером с мужиком своим в гости. Я пирогов напеку, а ненаглядный мой бутылочку из заначки достанет. Никчёмушка была довольна и горда собой. Да что уж тут говорить – она была счастлива! Кошка добыла мышь и ее похвалили!!! Наверное, мышь была особо опасна, раз за ее поимку Никчёмушка получила в свой адрес столько восторгов. И вот тут-то Никчёмушка поняла! Не ее это дело – ловить обычных, серых и дурно пахнущих мышек. Ее предназначение – исключительно чистые, пахнущие детским шампунем, мыши белого цвета!
Иволга
Иволга
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
Господи...
Научи меня плакать при незнакомых.
Научи плакать, когда захочется. От горя, от радости, от вдохновения. Особенно от вдохновения. Пускай вода льётся, не затопляя меня.
Научи меня чувствовать боль.
Большую, маленькую, любую.
Я хочу проходить сквозь неё, отпуская.
Научи меня кричать громко, даже когда другие молчат.
Мне не нужно безграничных возможностей. Дай мне простые, человеческие, чтоб поскорее утратить иллюзии.
Не надо вечной жизни! Пусть мое время будет ограничено и от этого более ценно.
Я прошу несовершенства,
чтобы меня любили,
не возводя на пьедестал.
Не нужно небесного величия. Сделай меня земным человеком, способным поместиться в объятиях.
Не нужно восхищения! Подари простой любви. Сейчас.
Не нужно много разного.
Дай мне одного и того же!
Чтобы, в тысячный раз пройдя по знакомой дороге, наконец, задуматься.
Научи меня любить простое.
Ибо оно так же бессмысленно,
как и сложное, но требует меньше сил.
Я прошу неловких моментов, чтобы с волнением смотреть в глаза любимым. Я прошу беспомощности. А иначе как же я увижу протянутая руку?
Научи меня сдаваться.
Научи меня ошибаться.
Научи меня сомневаться.
Пожалуйста, не нужно попроще. Сделай яснее.
Дай внимания вслушаться, вчувствоваться в происходящее. Пускай тонкое станет сильным.
Я прошу старости, чтобы ничего из себя не изображать.
Помоги мне шагать от смысла к смыслу. Подари пустоту, из которой все рождается.
Дай силы выдержать свою нормальность, перестав искать трагедию там, где можно просто выдохнуть.
Господи, спасибо что ты есть. А если не ты, то хотя бы идея тебя, намёк на тебя, возможность искать тебя.
И если я всего лишь сгусток пустоты, позабывший о единстве со вселенной, пожалуйста, напомни мне об этом бережно.
И ещё,
научи меня плакать при незнакомых.
Когда захочется.
© Аглая Датешидзе
Научи меня плакать при незнакомых.
Научи плакать, когда захочется. От горя, от радости, от вдохновения. Особенно от вдохновения. Пускай вода льётся, не затопляя меня.
Научи меня чувствовать боль.
Большую, маленькую, любую.
Я хочу проходить сквозь неё, отпуская.
Научи меня кричать громко, даже когда другие молчат.
Мне не нужно безграничных возможностей. Дай мне простые, человеческие, чтоб поскорее утратить иллюзии.
Не надо вечной жизни! Пусть мое время будет ограничено и от этого более ценно.
Я прошу несовершенства,
чтобы меня любили,
не возводя на пьедестал.
Не нужно небесного величия. Сделай меня земным человеком, способным поместиться в объятиях.
Не нужно восхищения! Подари простой любви. Сейчас.
Не нужно много разного.
Дай мне одного и того же!
Чтобы, в тысячный раз пройдя по знакомой дороге, наконец, задуматься.
Научи меня любить простое.
Ибо оно так же бессмысленно,
как и сложное, но требует меньше сил.
Я прошу неловких моментов, чтобы с волнением смотреть в глаза любимым. Я прошу беспомощности. А иначе как же я увижу протянутая руку?
Научи меня сдаваться.
Научи меня ошибаться.
Научи меня сомневаться.
Пожалуйста, не нужно попроще. Сделай яснее.
Дай внимания вслушаться, вчувствоваться в происходящее. Пускай тонкое станет сильным.
Я прошу старости, чтобы ничего из себя не изображать.
Помоги мне шагать от смысла к смыслу. Подари пустоту, из которой все рождается.
Дай силы выдержать свою нормальность, перестав искать трагедию там, где можно просто выдохнуть.
Господи, спасибо что ты есть. А если не ты, то хотя бы идея тебя, намёк на тебя, возможность искать тебя.
И если я всего лишь сгусток пустоты, позабывший о единстве со вселенной, пожалуйста, напомни мне об этом бережно.
И ещё,
научи меня плакать при незнакомых.
Когда захочется.
© Аглая Датешидзе
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
ХИ-ХИ...! 
Мальчик из московской интеллигентной семьи, играя в футбол с дворовыми мальчишками, случайно разбил мячом окно. Из сторожки вылетел разъярённый дворник с метлой и помчался за мальчиком. Мальчик бежал и думал: «Ну зачем я пошёл во двор, зачем мне нужен был этот дурацкий футбол?! Я же из интеллигентной семьи, люблю играть на скрипке и читать умные книги. И вот нате – убегаю от какого-то паршивого дворника с метлой. Живи я на Кубе, то я не бегал бы от дворника, а беседовал бы сейчас с великим американским писателем Эрнестом Хемингуэем».
А в это самое время великий американский писатель Эрнест Хэмингуэй сидел за стаканом рома в грязном кубинском кабаке и думал: «Господи, ну что я здесь делаю?! Как здесь противно! Потные женщины и потные негры, жара, тёплый ром, грязь. Жизнь уходит сквозь пальцы. Сидел бы я сейчас в Париже, с моим другом, великим французским писателем Андре Моруа, пили бы абсент в кафе на Монмартре, любовались бы Эйфелевой башней, разговаривали бы о литературе…».
В это самое время великий французский писатель Андре Моруа сидел в кафе на Монмартре, пил дешёвое вино и думал: «Чёртов Париж… Шлюхи, липкие столики, бесконечный и надоедливый шансон… Эта уродливая Эйфелева башня, эта грязь на улицах и вонь… А мог бы сидеть сейчас в Москве с великим русским писателем Андреем Платоновым, пить водку и разговаривать о литературе…»
А в это самое время, в Москве, великий русский писатель Андрей Платонов,
размахивая метлой, бежал по двору за мальчиком из московской интеллигентной семьи,случайно разбившим мячом окно и думал: "Догоню — убью нахрен!"
(с)
Мальчик из московской интеллигентной семьи, играя в футбол с дворовыми мальчишками, случайно разбил мячом окно. Из сторожки вылетел разъярённый дворник с метлой и помчался за мальчиком. Мальчик бежал и думал: «Ну зачем я пошёл во двор, зачем мне нужен был этот дурацкий футбол?! Я же из интеллигентной семьи, люблю играть на скрипке и читать умные книги. И вот нате – убегаю от какого-то паршивого дворника с метлой. Живи я на Кубе, то я не бегал бы от дворника, а беседовал бы сейчас с великим американским писателем Эрнестом Хемингуэем».
А в это самое время великий американский писатель Эрнест Хэмингуэй сидел за стаканом рома в грязном кубинском кабаке и думал: «Господи, ну что я здесь делаю?! Как здесь противно! Потные женщины и потные негры, жара, тёплый ром, грязь. Жизнь уходит сквозь пальцы. Сидел бы я сейчас в Париже, с моим другом, великим французским писателем Андре Моруа, пили бы абсент в кафе на Монмартре, любовались бы Эйфелевой башней, разговаривали бы о литературе…».
В это самое время великий французский писатель Андре Моруа сидел в кафе на Монмартре, пил дешёвое вино и думал: «Чёртов Париж… Шлюхи, липкие столики, бесконечный и надоедливый шансон… Эта уродливая Эйфелева башня, эта грязь на улицах и вонь… А мог бы сидеть сейчас в Москве с великим русским писателем Андреем Платоновым, пить водку и разговаривать о литературе…»
А в это самое время, в Москве, великий русский писатель Андрей Платонов,
размахивая метлой, бежал по двору за мальчиком из московской интеллигентной семьи,случайно разбившим мячом окно и думал: "Догоню — убью нахрен!"
(с)
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
— Кто же знал, что в карантин мы окончательно сбрендим?! — восклицает подруга.
Вчера ей приснился сон. Эротический. Она оказалась в душе с высоким красивым иностранцем (предположительно англичанином). На недвусмысленные поползновения ответила решительным «я не готова», грохнула дверью и была такова.
— Нормально? Значит я, взрослая пятидесятилетняя баба, пришла в гости к мужику, забралась в его душевую кабину, а когда он попытался перейти к решительным действиям — заявила, что не готова?! Какого чёрта я тогда вообще к нему пришла? — возмущается мне в скайп подруга.
Май, на улице теплынь — почти двадцать градусов. Подруга в шапке — не хочет, чтоб я видела отросших корней и седины. Мне не до её отросших корней — глаз отсвечивает огромным фингалом. В Москве до того очистился воздух, что проснулись первобытные комары. Одна такая гнида, просочившись сквозь противомоскитные заслоны, надругалась над моим веком. И теперь оно элегантно отливает фиолетовым, чешется и слезится.
Сидим две такие неподражаемые королевны, одна — седая динамо в шапке, вторая — жертва комариного абьюза, и спасаем красотой мир.
.
Другая подруга, любительница спортивной ходьбы, решила, что умнее всех и пошла в аптеку за аспирином. В ту, которая в шести остановках от дома. Вернулась, оштрафованная на пять тысяч рублей — не смогла убедить полицейских, что во всех ближайших аптеках закончился аспирин. На следующий день, понадеявшись, что снаряд дважды в одну воронку не попадает, снова выбралась в дальнюю аптеку. Оштрафовали, завернули. Пригрозили в другой раз выписать штраф в тройном объеме.
Сидит теперь дома, никуда не ходит. На беговой дорожке тренируется. Пригодилась наконец.
.
Третья знакомая отважилась открыться понравившемуся мужчине. Несколько месяцев заигрывала с ним в комментах, а теперь, посреди карантина, решила пойти на сближение. Написала ему в личку: «Здравствуйте! Кстати, вы женаты?» «Почему «кстати»?» — опешил мужчина.
Не нашлась что ответить, забанила.
— Пусть теперь живёт с этим! — заявляет мстительно.
Мы не против, пусть. Нам для горемыки ничего не жаль.
.
Ещё одна знакомая (математик, это важно) снарядилась мыть в грозу окна.
— Зачем? — аккуратно спрашиваю я.
— Зачем в грозу или зачем окна?
— Зачем мыть?
— Логично!
Я — единственный филолог в её окружении. Других не терпит, утверждает, что нудные, тянут канитель.
Книг моих, как вы понимаете, не читала.
.
Эва — Каринке:
— Мама, у меня всё файн, так что не надо мне делать чекин.
Беглый чекин обнаружил ошарашенного соседского мальчика, которому она через забор строила глазки. Ну как строила — пригрозила побить, если не женится в ближайшее время.
— А он чего? — любопытствую я.
— Сказал, что уже женат, — вздыхает Эва.
Май, Бостон, карантин. Воздух очистился до такой степени, что переженились восьмилетние дети.
.
Каринка, изрядно повоевав, одела Эву в платье.
Обливается слезами, изучая своё отражение в зеркале:
— Why am I so adorable!!!
.
Хорошо быть женщиной в самоизоляции. Спасаешь, не покладая красоты, мир.
Кто там отвечает за придумывание вакцины? Вы бы поторопились, пока мы его окончательно, кхм, не спасли.
/Автор: Наринэ Абгарян/
Вчера ей приснился сон. Эротический. Она оказалась в душе с высоким красивым иностранцем (предположительно англичанином). На недвусмысленные поползновения ответила решительным «я не готова», грохнула дверью и была такова.
— Нормально? Значит я, взрослая пятидесятилетняя баба, пришла в гости к мужику, забралась в его душевую кабину, а когда он попытался перейти к решительным действиям — заявила, что не готова?! Какого чёрта я тогда вообще к нему пришла? — возмущается мне в скайп подруга.
Май, на улице теплынь — почти двадцать градусов. Подруга в шапке — не хочет, чтоб я видела отросших корней и седины. Мне не до её отросших корней — глаз отсвечивает огромным фингалом. В Москве до того очистился воздух, что проснулись первобытные комары. Одна такая гнида, просочившись сквозь противомоскитные заслоны, надругалась над моим веком. И теперь оно элегантно отливает фиолетовым, чешется и слезится.
Сидим две такие неподражаемые королевны, одна — седая динамо в шапке, вторая — жертва комариного абьюза, и спасаем красотой мир.
.
Другая подруга, любительница спортивной ходьбы, решила, что умнее всех и пошла в аптеку за аспирином. В ту, которая в шести остановках от дома. Вернулась, оштрафованная на пять тысяч рублей — не смогла убедить полицейских, что во всех ближайших аптеках закончился аспирин. На следующий день, понадеявшись, что снаряд дважды в одну воронку не попадает, снова выбралась в дальнюю аптеку. Оштрафовали, завернули. Пригрозили в другой раз выписать штраф в тройном объеме.
Сидит теперь дома, никуда не ходит. На беговой дорожке тренируется. Пригодилась наконец.
.
Третья знакомая отважилась открыться понравившемуся мужчине. Несколько месяцев заигрывала с ним в комментах, а теперь, посреди карантина, решила пойти на сближение. Написала ему в личку: «Здравствуйте! Кстати, вы женаты?» «Почему «кстати»?» — опешил мужчина.
Не нашлась что ответить, забанила.
— Пусть теперь живёт с этим! — заявляет мстительно.
Мы не против, пусть. Нам для горемыки ничего не жаль.
.
Ещё одна знакомая (математик, это важно) снарядилась мыть в грозу окна.
— Зачем? — аккуратно спрашиваю я.
— Зачем в грозу или зачем окна?
— Зачем мыть?
— Логично!
Я — единственный филолог в её окружении. Других не терпит, утверждает, что нудные, тянут канитель.
Книг моих, как вы понимаете, не читала.
.
Эва — Каринке:
— Мама, у меня всё файн, так что не надо мне делать чекин.
Беглый чекин обнаружил ошарашенного соседского мальчика, которому она через забор строила глазки. Ну как строила — пригрозила побить, если не женится в ближайшее время.
— А он чего? — любопытствую я.
— Сказал, что уже женат, — вздыхает Эва.
Май, Бостон, карантин. Воздух очистился до такой степени, что переженились восьмилетние дети.
.
Каринка, изрядно повоевав, одела Эву в платье.
Обливается слезами, изучая своё отражение в зеркале:
— Why am I so adorable!!!
.
Хорошо быть женщиной в самоизоляции. Спасаешь, не покладая красоты, мир.
Кто там отвечает за придумывание вакцины? Вы бы поторопились, пока мы его окончательно, кхм, не спасли.
/Автор: Наринэ Абгарян/
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
Д. С. Лихачев«Письма о добром и прекрасном».
Книга выдающегося ученого XX века, академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва адресована молодым читателям. Она состоит из 47 писем, адресованных юношеству. Темы, которые поднимает автор в этом произведении, охватывают весь спектр жизненных ситуаций. Судите сами, вот названия некоторых писем: «Цель и самооценка», «В чем смысл жизни», «Что объединяет людей», «Про зависть», «О жадности», «Любите читать!», «Уметь заметить красоту наших городов и сел» и др.
«Письма…» академика Лихачёва будут полезны всем, кто хочет научиться делать верный выбор в самых сложных ситуациях, ладить с людьми, быть в согласии с собой и окружающим миром и получать от жизни большое удовольствие.
Книга выдающегося ученого XX века, академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва адресована молодым читателям. Она состоит из 47 писем, адресованных юношеству. Темы, которые поднимает автор в этом произведении, охватывают весь спектр жизненных ситуаций. Судите сами, вот названия некоторых писем: «Цель и самооценка», «В чем смысл жизни», «Что объединяет людей», «Про зависть», «О жадности», «Любите читать!», «Уметь заметить красоту наших городов и сел» и др.
«Письма…» академика Лихачёва будут полезны всем, кто хочет научиться делать верный выбор в самых сложных ситуациях, ладить с людьми, быть в согласии с собой и окружающим миром и получать от жизни большое удовольствие.
Путь Души полон Чудес! ))
-
Алёна
- Супермодератор
- Всего сообщений: 8802
- Зарегистрирован: 23.03.2013
Re: Проза - зацепило
Донашивая жизнь.
— В 31-м годе нас мамушка родила. Не знала она, что двойняты у неё. Нюрашкой опросталась и было-ть вставать собралась, а фершал-то и баит: ещё рожай.
Подперев голову рукой, я пью дешёвый чай из щербатой кружки и, признаться, без особого интереса слушаю сухонькую старушку, не подозревая, что уже через 15 минут забуду обо всём, ловя каждое слово этой странно-чудовищной истории.
Полина Николаевна — так, по документам, зовут мою собеседницу, аккуратную бабушку, почти без зубов, с ровным пробором на реденьких волосах. На ней ярко-розовая мохеровая кофта с вышитыми цветами, которая скорее бы подошла шестнадцатилетней девочке из пятидесятых…Ногти бабуси подстрижены, и вся она, чистенькая и опрятная, подобравшись, сидит на заправленной кровати, отдав единственный свободный стул гостье — мне.
Замдиректора Дома престарелых Елена Аркадьевна, поддержав моё стремление поздравить стариков с наступающими праздниками, провела меня для начала в комнату к четырем бабусям, из которых одна спала, а ещё две оказались «в гостях» где-то на этаже.
— Вот, теть Ань, с Новым годом вас пришли поздравить. Принимай гостей.
Не успев изумиться, почему Полину Николаевну называют т.Аней, я оказываюсь сидящей на табуретке. А бабуся суетливо направляется к небольшому шкафу, из недр которого является та самая ярко-розовая кофта.
— Наряжается, — шепчет мне Елена Аркадьевна.
Я отпускаю дежурный комплимент «модному» виду своей «подопечной» и вижу, как он ей приятен. Первые неловкие минуты пройдены, и общение наше становится сердечнее. Я расспрашиваю о соседках и готовящемся празднике. Бабуся с неясным именем отвечает охотно, развернувшись и наклоняясь ко мне корпусом: недослышивает.
Она уютна и неспешна в своих рассказах, я не вслушиваюсь в слова, но старинный говор, напевная интонация обволакивают и уносят в какие-то музейные времена, «когда деревья были большими».
— Теть Ань, ой… у тебя гости… Вы извините.. Худенькая девушка в белом халате исчезает также быстро, как и появилась. Но русло нашей беседы меняется.
— Полина Николаевна, а почему Вас все Аней зовут?
— Дык уж за столь-то годов и есть я Нюрка. В 31-м годе нас мамушка родила, — начинает она своё объяснение… И снова меня утягивает воронка времени туда, где рожала в коровнике гражданка новой послереволюционной России с забытым теперь именем Аграфена.
Вторая девочка, Полина, о наличии которой и не подозревали, родилась крохотной и слабенькой. Мать не обрадовало появление двух дочек вдобавок к уже имевшимся пятерым сыновьям. Сестры оказались близняшками, но на этом их сходство и заканчивалось: старшая на десяток минут Аня росла здоровым, весёлым и ласковым ребёнком. Младшая Полина, тихая и незаметная, постоянно болеющая девочка, казалась приёмышем в родной семье.
Мать, сетуя на её нескончаемые болезни, молила бога «ослобонить её от тяготы и совсем уж прибрать дочь». Отец, суровый нравом, клял на чём свет и жену, и вечно ноющую девчонку, не способную ни помогать в полях, ни работать по дому.
Поля не вышла ни здоровьем, ни физическим развитием: она отличалась от сестры года на два и постоянно донашивала за ней вещи, которые мать шила для Ани из своих нехитрых нарядов. Нелюбовь родителей и равнодушие братьев сделали девочку внешне угрюмой и неласковой. В отличие от Ани, первой ученицы школы, Поля с трудом осилила пять классов и слегла с очередной болячкой больше, чем на полгода.
Годы коллективизации и войны железными зубьями граблей прошлись по их семье: из шестерых мужчин в живых остался только один из братьев, Василий. Тяжко было выживать. Аграфена повредилась умом, душевно отупев от постоянных похоронок и жестокого голода.
В семнадцать лет заневестилась и вышла замуж Анюта. Раннее замужество любимицы унесло у матери остатки разума и здоровья. Проводив старшую дочь, Аграфена стала называть Нюрой младшую Полину и даже, казалось, полюбила её.
Бедняжка Поля, выросшая, как дичок, без любви и ласки, боялась поверить своему счастью и даже не пыталась протестовать против нового имени. «Мамушку» она любила невероятно. Снова как-то наладилась, заштопалась жизнь.
Муж Ани, старше её на 12 лет, был уважаемым человеком, фронтовиком, коммунистом. Жену, хоть и любил, но не баловал. Человек военного времени, первым для него было дело восстановления страны. Аня, жившая теперь в городе, с удовольствием окунулась в новую для неё жизнь, в деревню не приезжала, только изредка передавала с односельчанами часть своей одежды для Полины.
Бледно-голубые глаза моей собеседницы туманятся, и старческие руки гладят нелепую ярко-розовую кофту.
— Эт ить Нюрашкина сряда-те. Купил ей сам-от (т.е. муж) на именины, а она мне пердарила.
«Пердарила» сестра, надо сказать, вовремя, потому что наконец-то и в Полиной жизни, казалось, наступила отрадная пора: к ней пришла первая любовь. Вернувшийся с войны инвалидом тракторист «Митрий» стал оказывать работящей девушке знаки внимания. Рассказывая об этой поре, Полина Николаевна, смущается, краснеет, и я невольно начинаю опускать глаза, боясь неловким вопросом или любопытным взглядом разрушить тайный сад её души.
— Идёт он, бывало-ть по покосу, а я так и сомлею…и мыслю уж, как буду наших чадушек купать…
От этих безыскусных слов веет каким-то невинным, но насыщенным эротизмом. Я уже боюсь дышать и отчего-то меня заливает чувство стыда…
Но не суждено было Полине счастье… Скоропостижно скончалась в городе Анюта, врачи вовремя не остановили двустороннюю пневмонию. Это известие окончательно погрузило Аграфену в омут безумия. Она потребовала от Полины… выйти замуж за мужа Анюты!
Самое дикое в этой истории — что и муж Ани, Анатолий, поддержал эту чудовищную затею. Полюбить он уже не сможет да и некогда, спокойно пояснил он, а жена нужна, чтобы вести хозяйство. Для этих целей характер Полины вполне ему годится, а то что девушки — близняшки, даже хорошо: видя любимое лицо, ему легче будет пережить потерю…
Давно уже забыт недопитый чай, за окном спускаются сумерки, а я, затаив дыхание, веря и не веря своим ушам, слушаю рассказ о величайшей женской трагедии, о какой-то средневековой пытке, происходящей в почти современной мне России.
— Что делать мне было? Мамушке-то ить как противничать станешь? Мыслила я уж задОхнуться, но Господь не попустил самоубивства: брат зашёл не в час да и вытянул меня..
В городе молодая жена чувствовала себя, как зверёк в клетке. Она исправно вела домашнее хозяйство и начала работать на хлебном заводе. Но угрюмость её нрава отталкивала коллег, они в открытую потешались над её просторечным говором и отсталостью взглядов.
Дома было не легче: сначала по-привычке, а потом и насовсем муж стал звать её Аней, но при этом постоянно попрекал непохожестью на настоящую Аню. Полину всюду преследовали тычки за её неразвитость, неумение поддержать беседу. Муж не был тираном и садистом, но однажды ударил её за то, что подавая гостю ложку, она протёрла её подолом своего платья.
«Новая» Аня превратилась в прислугу. Она ни в чем не нуждалась, у них была отдельная квартира, ей разрешалось пользоваться всеми вещами сестры, но запрещалось появляться с Анатолием на людях, чтобы не позорить его. Иногда, приводя домой любовниц, муж требовал от жены «погулять на улице». Подруг «Аня» не завела, идти ей было некуда, людей она чуралась, в деревню вернуться не могла: ещё живая мать прогнала бы дочь обратно.
С Анатолием Полина прожила почти сорок лет! За это время она почти забыла своё настоящее имя, потому что привыкла даже представляться везде Аней. Полина появлялась в официальных случаях: когда требовалось расписаться в документах.
Я уже не в отупении, а в каком-то оцепенении слушаю историю фантастической покорности, сорокалетнего отречения от собственных желаний и чувств. А сидящая напротив меня старушка рассказывает об этом спокойно: она жила в атмосфере нелюбви с детства, потому искренне не находит трагедии в случившемся. За сорок лет они даже «стерпелись» с Анатолием, привыкли друг к другу. Между ними по-прежнему не было душевной близости и сердечности, но, хороня мужа, Аня-Полина искренне скорбела.
В 60 лет она осталась одна. Одна и свободна. У нее была квартира в городе, пенсия и небольшие средства, оставшиеся от мужа. Полина растерялась: в городе оставаться не хотелось, за всё это время она так и не стала «городской», а в их деревенском доме жила чужая ей семья брата.
Услышав, что в детский дом нужна техничка, Полина с радостью устроилась туда, и новая жизнь захватила её. Наконец-то, её жизнь обрела смысл. Каждый новый человек детского дома становится членом семьи, и Полина, всегда мечтавшая о детях, получила внезапно огромную семью, где её ждали и любили. Отдавая всю силу нерастраченных чувств сиротам, она стала для них настоящей бабушкой. Она редко теперь появлялась в квартире, фактически переселившись в детский дом, тратила пенсию на детишек и была совершенно счастлива.
Говоря со мной, она ласково перечисляет имена, сопровождая их рассказом о каких-то особенностях каждого ребёнка. Вся она оживляется, зажигается, погружается снова в ту жизнь, и меня здесь для неё уже нет. Есть только она и дети. Одни только воспоминания о них для неё более телесные, чем я, сидящая напротив.
К одной девочке Полина особенно привязалась. Настю не очень любили дети: она была болезненной и пугливой. Насте, как впрочем и другим ребятишкам, досталось мало радости: её отец пил и избивал семью. Попав в детский дом, в свои почти пять лет Настя писалась от каждого громкого окрика или взметнувшейся руки, писалась и крупно дрожала. Дети дразнили её «зассыхой», «вонючкой» и «трясучкой».
Полина не ругала детей, она просто давала Насте много любви и надежное убежище в виде сомкнутых рук. Купив на всю пенсию побольше трусов и колготок, Полина приучила девочку сразу бежать к ней, как только неприятность случится, переодевала и застирывала одежду, много целовала, много обнимала, много утешала.
Со временем работа психологов и «мама Аня» сделали своё дело: Настя постепенно выровнялась, стабилизировалась и стала делать быстрые успехи в учёбе. К моменту выпуска из детского дома Полина прописала Настю в своей квартире.
В коридоре слышится шум, и в комнату входят ещё две бабушки, они включают свет и недоуменно смотрят на меня. Очнувшись, я вскакиваю, поздравляю их с праздниками, дарю подарки. Они расцветают, начинают «собирать на стол», но мне уже пора уходить.
— Полина Николаевна, Вы не проводите меня по коридору?
Неспеша мы идём с ней по длинному коридору и я спрашиваю, как она попала в Дом престарелых.
— А вот пришла и села сюды, на крылечко. Меня гнать — а я баю, примите, добром помянете (т.е. не пожалеете).
Оказывается, Настя вышла замуж и «затяжелела». Молодая семья стала жить в квартире Полины. Отношения у них были прекрасные, но старушка не хотела быть обузой и, никому ничего не сказав, пришла сама жить в Дом престарелых. По документам, семьи у неё не было, администрация приняла её.
Настя поначалу много раз приходила и умоляла «маму Аню» вернуться домой, но старушка не захотела. Сейчас у Насти уже трое детей, все они регулярно навещают свою бабушку, любят её, заботятся, чтобы она ни в чём не нуждалась.
— Полина Николаевна, хотите, я подарю Вам новую кофту? — вдруг неожиданно для себя предлагаю я.
— Ииии, миииилая, жизнь за Нюрашкой доносила, дык уж и кофту-те доношу...
В вестибюле я попадаюсь на глаза заму директора и, замечая, моё огорченное лицо, она, поняв моё расстройство по-своему, торопливо говорит:
— Вы не думайте, тетю Аню часто навещают. И дочь, и внуки, и много взрослых приходит, из детского дома её воспитанники. Она у нас и в хоре поёт…
Я улыбаюсь и прощаюсь. Выхожу на улицу. Мокрый снег пушистыми хлопьями ложится мне на лицо, тает, смешиваясь с редкими слезами. Оглядываюсь.
В окне второго этажа замечаю маленькую фигурку в розовой лохматой кофте. Она машет мне.
С этого расстояния уже не видно лица. То ли старушка, то ли девочка из далеких тридцатых… Между ними целая жизнь…Жизнь, доношенная, словно кофта… 87 лет, прожитых взаймы...
© Ирина Ширшанова
— В 31-м годе нас мамушка родила. Не знала она, что двойняты у неё. Нюрашкой опросталась и было-ть вставать собралась, а фершал-то и баит: ещё рожай.
Подперев голову рукой, я пью дешёвый чай из щербатой кружки и, признаться, без особого интереса слушаю сухонькую старушку, не подозревая, что уже через 15 минут забуду обо всём, ловя каждое слово этой странно-чудовищной истории.
Полина Николаевна — так, по документам, зовут мою собеседницу, аккуратную бабушку, почти без зубов, с ровным пробором на реденьких волосах. На ней ярко-розовая мохеровая кофта с вышитыми цветами, которая скорее бы подошла шестнадцатилетней девочке из пятидесятых…Ногти бабуси подстрижены, и вся она, чистенькая и опрятная, подобравшись, сидит на заправленной кровати, отдав единственный свободный стул гостье — мне.
Замдиректора Дома престарелых Елена Аркадьевна, поддержав моё стремление поздравить стариков с наступающими праздниками, провела меня для начала в комнату к четырем бабусям, из которых одна спала, а ещё две оказались «в гостях» где-то на этаже.
— Вот, теть Ань, с Новым годом вас пришли поздравить. Принимай гостей.
Не успев изумиться, почему Полину Николаевну называют т.Аней, я оказываюсь сидящей на табуретке. А бабуся суетливо направляется к небольшому шкафу, из недр которого является та самая ярко-розовая кофта.
— Наряжается, — шепчет мне Елена Аркадьевна.
Я отпускаю дежурный комплимент «модному» виду своей «подопечной» и вижу, как он ей приятен. Первые неловкие минуты пройдены, и общение наше становится сердечнее. Я расспрашиваю о соседках и готовящемся празднике. Бабуся с неясным именем отвечает охотно, развернувшись и наклоняясь ко мне корпусом: недослышивает.
Она уютна и неспешна в своих рассказах, я не вслушиваюсь в слова, но старинный говор, напевная интонация обволакивают и уносят в какие-то музейные времена, «когда деревья были большими».
— Теть Ань, ой… у тебя гости… Вы извините.. Худенькая девушка в белом халате исчезает также быстро, как и появилась. Но русло нашей беседы меняется.
— Полина Николаевна, а почему Вас все Аней зовут?
— Дык уж за столь-то годов и есть я Нюрка. В 31-м годе нас мамушка родила, — начинает она своё объяснение… И снова меня утягивает воронка времени туда, где рожала в коровнике гражданка новой послереволюционной России с забытым теперь именем Аграфена.
Вторая девочка, Полина, о наличии которой и не подозревали, родилась крохотной и слабенькой. Мать не обрадовало появление двух дочек вдобавок к уже имевшимся пятерым сыновьям. Сестры оказались близняшками, но на этом их сходство и заканчивалось: старшая на десяток минут Аня росла здоровым, весёлым и ласковым ребёнком. Младшая Полина, тихая и незаметная, постоянно болеющая девочка, казалась приёмышем в родной семье.
Мать, сетуя на её нескончаемые болезни, молила бога «ослобонить её от тяготы и совсем уж прибрать дочь». Отец, суровый нравом, клял на чём свет и жену, и вечно ноющую девчонку, не способную ни помогать в полях, ни работать по дому.
Поля не вышла ни здоровьем, ни физическим развитием: она отличалась от сестры года на два и постоянно донашивала за ней вещи, которые мать шила для Ани из своих нехитрых нарядов. Нелюбовь родителей и равнодушие братьев сделали девочку внешне угрюмой и неласковой. В отличие от Ани, первой ученицы школы, Поля с трудом осилила пять классов и слегла с очередной болячкой больше, чем на полгода.
Годы коллективизации и войны железными зубьями граблей прошлись по их семье: из шестерых мужчин в живых остался только один из братьев, Василий. Тяжко было выживать. Аграфена повредилась умом, душевно отупев от постоянных похоронок и жестокого голода.
В семнадцать лет заневестилась и вышла замуж Анюта. Раннее замужество любимицы унесло у матери остатки разума и здоровья. Проводив старшую дочь, Аграфена стала называть Нюрой младшую Полину и даже, казалось, полюбила её.
Бедняжка Поля, выросшая, как дичок, без любви и ласки, боялась поверить своему счастью и даже не пыталась протестовать против нового имени. «Мамушку» она любила невероятно. Снова как-то наладилась, заштопалась жизнь.
Муж Ани, старше её на 12 лет, был уважаемым человеком, фронтовиком, коммунистом. Жену, хоть и любил, но не баловал. Человек военного времени, первым для него было дело восстановления страны. Аня, жившая теперь в городе, с удовольствием окунулась в новую для неё жизнь, в деревню не приезжала, только изредка передавала с односельчанами часть своей одежды для Полины.
Бледно-голубые глаза моей собеседницы туманятся, и старческие руки гладят нелепую ярко-розовую кофту.
— Эт ить Нюрашкина сряда-те. Купил ей сам-от (т.е. муж) на именины, а она мне пердарила.
«Пердарила» сестра, надо сказать, вовремя, потому что наконец-то и в Полиной жизни, казалось, наступила отрадная пора: к ней пришла первая любовь. Вернувшийся с войны инвалидом тракторист «Митрий» стал оказывать работящей девушке знаки внимания. Рассказывая об этой поре, Полина Николаевна, смущается, краснеет, и я невольно начинаю опускать глаза, боясь неловким вопросом или любопытным взглядом разрушить тайный сад её души.
— Идёт он, бывало-ть по покосу, а я так и сомлею…и мыслю уж, как буду наших чадушек купать…
От этих безыскусных слов веет каким-то невинным, но насыщенным эротизмом. Я уже боюсь дышать и отчего-то меня заливает чувство стыда…
Но не суждено было Полине счастье… Скоропостижно скончалась в городе Анюта, врачи вовремя не остановили двустороннюю пневмонию. Это известие окончательно погрузило Аграфену в омут безумия. Она потребовала от Полины… выйти замуж за мужа Анюты!
Самое дикое в этой истории — что и муж Ани, Анатолий, поддержал эту чудовищную затею. Полюбить он уже не сможет да и некогда, спокойно пояснил он, а жена нужна, чтобы вести хозяйство. Для этих целей характер Полины вполне ему годится, а то что девушки — близняшки, даже хорошо: видя любимое лицо, ему легче будет пережить потерю…
Давно уже забыт недопитый чай, за окном спускаются сумерки, а я, затаив дыхание, веря и не веря своим ушам, слушаю рассказ о величайшей женской трагедии, о какой-то средневековой пытке, происходящей в почти современной мне России.
— Что делать мне было? Мамушке-то ить как противничать станешь? Мыслила я уж задОхнуться, но Господь не попустил самоубивства: брат зашёл не в час да и вытянул меня..
В городе молодая жена чувствовала себя, как зверёк в клетке. Она исправно вела домашнее хозяйство и начала работать на хлебном заводе. Но угрюмость её нрава отталкивала коллег, они в открытую потешались над её просторечным говором и отсталостью взглядов.
Дома было не легче: сначала по-привычке, а потом и насовсем муж стал звать её Аней, но при этом постоянно попрекал непохожестью на настоящую Аню. Полину всюду преследовали тычки за её неразвитость, неумение поддержать беседу. Муж не был тираном и садистом, но однажды ударил её за то, что подавая гостю ложку, она протёрла её подолом своего платья.
«Новая» Аня превратилась в прислугу. Она ни в чем не нуждалась, у них была отдельная квартира, ей разрешалось пользоваться всеми вещами сестры, но запрещалось появляться с Анатолием на людях, чтобы не позорить его. Иногда, приводя домой любовниц, муж требовал от жены «погулять на улице». Подруг «Аня» не завела, идти ей было некуда, людей она чуралась, в деревню вернуться не могла: ещё живая мать прогнала бы дочь обратно.
С Анатолием Полина прожила почти сорок лет! За это время она почти забыла своё настоящее имя, потому что привыкла даже представляться везде Аней. Полина появлялась в официальных случаях: когда требовалось расписаться в документах.
Я уже не в отупении, а в каком-то оцепенении слушаю историю фантастической покорности, сорокалетнего отречения от собственных желаний и чувств. А сидящая напротив меня старушка рассказывает об этом спокойно: она жила в атмосфере нелюбви с детства, потому искренне не находит трагедии в случившемся. За сорок лет они даже «стерпелись» с Анатолием, привыкли друг к другу. Между ними по-прежнему не было душевной близости и сердечности, но, хороня мужа, Аня-Полина искренне скорбела.
В 60 лет она осталась одна. Одна и свободна. У нее была квартира в городе, пенсия и небольшие средства, оставшиеся от мужа. Полина растерялась: в городе оставаться не хотелось, за всё это время она так и не стала «городской», а в их деревенском доме жила чужая ей семья брата.
Услышав, что в детский дом нужна техничка, Полина с радостью устроилась туда, и новая жизнь захватила её. Наконец-то, её жизнь обрела смысл. Каждый новый человек детского дома становится членом семьи, и Полина, всегда мечтавшая о детях, получила внезапно огромную семью, где её ждали и любили. Отдавая всю силу нерастраченных чувств сиротам, она стала для них настоящей бабушкой. Она редко теперь появлялась в квартире, фактически переселившись в детский дом, тратила пенсию на детишек и была совершенно счастлива.
Говоря со мной, она ласково перечисляет имена, сопровождая их рассказом о каких-то особенностях каждого ребёнка. Вся она оживляется, зажигается, погружается снова в ту жизнь, и меня здесь для неё уже нет. Есть только она и дети. Одни только воспоминания о них для неё более телесные, чем я, сидящая напротив.
К одной девочке Полина особенно привязалась. Настю не очень любили дети: она была болезненной и пугливой. Насте, как впрочем и другим ребятишкам, досталось мало радости: её отец пил и избивал семью. Попав в детский дом, в свои почти пять лет Настя писалась от каждого громкого окрика или взметнувшейся руки, писалась и крупно дрожала. Дети дразнили её «зассыхой», «вонючкой» и «трясучкой».
Полина не ругала детей, она просто давала Насте много любви и надежное убежище в виде сомкнутых рук. Купив на всю пенсию побольше трусов и колготок, Полина приучила девочку сразу бежать к ней, как только неприятность случится, переодевала и застирывала одежду, много целовала, много обнимала, много утешала.
Со временем работа психологов и «мама Аня» сделали своё дело: Настя постепенно выровнялась, стабилизировалась и стала делать быстрые успехи в учёбе. К моменту выпуска из детского дома Полина прописала Настю в своей квартире.
В коридоре слышится шум, и в комнату входят ещё две бабушки, они включают свет и недоуменно смотрят на меня. Очнувшись, я вскакиваю, поздравляю их с праздниками, дарю подарки. Они расцветают, начинают «собирать на стол», но мне уже пора уходить.
— Полина Николаевна, Вы не проводите меня по коридору?
Неспеша мы идём с ней по длинному коридору и я спрашиваю, как она попала в Дом престарелых.
— А вот пришла и села сюды, на крылечко. Меня гнать — а я баю, примите, добром помянете (т.е. не пожалеете).
Оказывается, Настя вышла замуж и «затяжелела». Молодая семья стала жить в квартире Полины. Отношения у них были прекрасные, но старушка не хотела быть обузой и, никому ничего не сказав, пришла сама жить в Дом престарелых. По документам, семьи у неё не было, администрация приняла её.
Настя поначалу много раз приходила и умоляла «маму Аню» вернуться домой, но старушка не захотела. Сейчас у Насти уже трое детей, все они регулярно навещают свою бабушку, любят её, заботятся, чтобы она ни в чём не нуждалась.
— Полина Николаевна, хотите, я подарю Вам новую кофту? — вдруг неожиданно для себя предлагаю я.
— Ииии, миииилая, жизнь за Нюрашкой доносила, дык уж и кофту-те доношу...
В вестибюле я попадаюсь на глаза заму директора и, замечая, моё огорченное лицо, она, поняв моё расстройство по-своему, торопливо говорит:
— Вы не думайте, тетю Аню часто навещают. И дочь, и внуки, и много взрослых приходит, из детского дома её воспитанники. Она у нас и в хоре поёт…
Я улыбаюсь и прощаюсь. Выхожу на улицу. Мокрый снег пушистыми хлопьями ложится мне на лицо, тает, смешиваясь с редкими слезами. Оглядываюсь.
В окне второго этажа замечаю маленькую фигурку в розовой лохматой кофте. Она машет мне.
С этого расстояния уже не видно лица. То ли старушка, то ли девочка из далеких тридцатых… Между ними целая жизнь…Жизнь, доношенная, словно кофта… 87 лет, прожитых взаймы...
© Ирина Ширшанова
Путь Души полон Чудес! ))