Удивительные люди

[Aljenushka]

http://www.pravda.ru/photo/album/22150/

[Зелибоба]

Один день Монтсеррат Кабалье
Алекс Макдермотт

"...Монтсеррат повернулась и решительно зашагала в прихожую, к платяному шкафу: ей пора было на репетицию. Она выбрала закрытое темное платье и надела его, отворачиваясь от своего отражения в зеркале.

- Симпатичная толстуха, но все же это не я. Я другая – тоненькая, нежная, нервная, романтичная. ..."



Отвратительный завтрак, отвратительное утро, а впереди, судя по всему, - совершенно отвратительный день. Булочка пересушена, апельсиновый сок кислит, за окном – февральский ветер, хористы «Метрополитен-опера» требуют повышения окладов, а значит, на сегодняшней репетиции можно ждать чего угодно…
Вечером ей предстоит петь в Карнеги-холле. Сейчас в Нью-Йорке работает тенор Корелли, и они почти наверняка встретятся. Это неприятно: Франко Корелли – законченный мерзавец, злой. Неврастеничный и жадный. Рядом с ним наверняка будет околачиваться жена. Хуже этого может быть только ядерная война: синьора Корелли – настоящее исчадие ада, настоящая…
Мария де Монтсеррат Вивиана Консепсьон Кабалье-и-Фольч фыркнула, допила апельсиновый сок и со смаком закончила мысль: «…настоящая сука!»
Сок действительно кислил, мадам Корелли и впрямь была стервой, в придачу к этому примадонну мучил жестокий насморк. Из носа текло уже которую неделю, не помогали никакие капли. Этого достаточно, чтобы вывести из себя даже святую. А у нее к тому же есть еще одна причина для бешенства: Бернабе обещал приехать в Нью-Йорк еще два дня назад, а его все еще нет. Он даже не позвонил. Отыскать его она не смогла.
Монтсеррат резко встала, отодвинув стул – он отлетел к стене, на столе зазвенела посуда. Да что стул, в таком настроении она снесла бы и шкаф: когда ей приходила охота пошутить, она называла себя «Действительно большой певицей. По-настоящему большой – стокилограммовой!» Ее собеседники вежливо смеялись: на вид Монтсеррат весила килограммов двести.
Она подошла к телефону, сняла трубку, подумала и… положила ее на место. Черт с ним, с Бернабе, пусть делает что хочет, ей до его выкрутасов дела нет. Надо семью кормить – Бернабе с его голосом и кардиостимулятором не заработает и на бензин для их «Мерседесов». Монтсеррат повернулась и решительно зашагала в прихожую, к платяному шкафу: ей пора было на репетицию. Она выбрала закрытое темное платье и надела его, отворачиваясь от своего отражения в зеркале.
- Симпатичная толстуха, но все же это не я. Я другая – тоненькая, нежная, нервная, романтичная. Такая, как двадцать два года назад, когда мы встретились с Бернабе. Только мое тело стало другим.
Спускаясь на первый этаж отеля в зеркальном лифте, она еще раз посмотрела на свое отражение и снова огорчилась, Боже откуда взялись эти килограммы? Врачи пожимают плечами и говорят, что от инъекций глюкозы, которыми ее лечили от астении. Муж уверяет, что любит ее и такой. А впрочем, кто знает, о чем на самом деле думает Бернабе? И почему он не звонит?
Легко ли любить такую огромную женщину, зная к тому же, что вытворяли с ней врачи за последние годы? Оперированное колено, располосованный живот, - Бернабе наблюдал за операцией и уверял, что опухоль была величиной с футбольный мяч… Куда он подевался, ее чертов муж?...
Кабалье вылетела из отеля, не обращая внимания на робко попросившего у нее автографа швейцара.
Она шла к ожидавшему у отеля «Мерседесу». Монтсеррат предпочитала машины этой марки – и дома, в Барселоне, у нее тоже был «Мерседес», старый, шестидесятых годов. Бернабе давно уговаривает ее избавиться от этой рухляди, но она относится к старичку как к члену семьи и по-прежнему держит его в гараже. Но Бернабе…
Черт бы побрал этого Бернабе!
Кабалье от души хлопнула дверцей, откинулась на спинку сиденья, разозлилась еще больше, громко высморкалась – и выбросила мужа из головы. Она ехала на репетицию, ее ждала работа – надо было сосредоточиться.
Мощная машина летела к «Метрополитен-опера». Монтсеррат думала о предстоящей репетиции. Дирижер Джеймс Ливайн – милейший человек, хотя, пожалуй, чересчур мягкий – оркестранты и хористы собираются бастовать, совершенно неясно, как он с ними справится. Ну да это не ее дело.
И тут Монтсеррат вспомнила, что одно приятное лицо она сегодня все же увидит: в «Метрополитен-опера» должна служить ее старая подруга Элена Дориа. Она так и не сделала карьеры. Много лет назад они вместе начинали: однажды Элена наткнулась на нее в Риме, рыдающую у Колизея, - Монтсеррат тогда отказали в ангажементе. У нее тогда промокли и развалились туфли, и подруга отдала ей свои. В те времена они подменяли примадонн, получали гроши, жили в крольчатниках-мансардах, обедали через день и надеялись на лучшее будущее. Тридцать лет назад у них не было ничего: ни ролей, ни мужей, ни денег – только молодость, иллюзии и надежды. И все-таки они были счастливы. Теперь все изменилось: молодость позади, иллюзии рассеялись, надеяться больше не на что, но она в отличие от Элены Дориа получила все, что хотела. Подруга же поет в хоре, и хотя зарплаты сейчас всюду выросли, живется ей наверняка не сладко.
Монтсеррат тряхнула головой, взглянула на часы и закрыла глаза. До театра двадцать минут езды через светофоры и пробки, ей надо отвлечься. А ну-ка раз-два-три… Первые десять секунд она считала слонов, затем разозлилась, шумно высморкалась – и принялась вспоминать.
…Старый дом, сложенный из камня. Маленькие комнаты, окна в частых деревянных переплетах, за окнами – сосновый лес, серые, местами покрытые зеленью горы, ярко-голубое небо. Они переехали сюда совсем недавно из Барселоны. Чтобы купить этот домик в местечке Флореста, в горах за Тибидабу, пришлось продать лавку, их кормилицу. Но другого выхода у семьи не было: отец хворал все сильнее, врачи говорили, что грудная жаба сведет его в могилу меньше чем за год. Единственной надеждой на спасение был горный воздух, вот они и перебрались в деревню. Мать, отец, Монтсеррат и ее младший брат – семейство бедняков, обломки двух знаменитых фамилий. У их предков были титулы, земли, фабрики – а теперь от всего этого остался ворох старого хлама: полуистлевшая гербовая грамота, старый портрет, где изображен важный сеньор в голубом камзоле с орденской лентой через плечо, и пожелтевшие от времени фотографии. На них улыбались дородные, довольные собой господа – знали бы они, что их внуки будут цепляться за жалкую овощную лавчонку!
Ее мать принадлежала к старинному семейству Фольч, с XVIII века приближенному к королевскому двору. Среди предков были финансисты и дипломаты, мамин прадед был королевским наместником на Кубе, дед – юристом. Он бездарно распорядился и своей жизнью, и семейным состоянием – деньги пошли прахом, дед умер, и матушке пришлось зарабатывать на жизнь в прачечной. Мокрые рубашки, пар, работа с девяти утра и до шести вечера – не самое подходящее место для Анны Фольч, девушки из хорошей семьи! Набитый раскаленными углями утюг был для нее слишком тяжел, из-за него она получила искривление позвоночника.
А потом произошло чудо. На одной из вечеринок, куда молодые девушки приходили со своими матерями (в Барселоне тридцатых годов нравы были на редкость строгими), Анна Фольч познакомилась с «принцем». Ее пригласил на танец сын и наследник владельца большой текстильной фабрики. Впрочем, в своей семье Карлос Кабалье не жил и в отцовском бизнесе участия не принимал. Карлос был талантливым химиком, и текстильное дело его не привлекало; он поссорился с отцом и работал инженером на одном из заводов Барселоны. Молодые люди понравились друг другу, вскоре Карлос попросил руки анны у ее матушки. Они обвенчались и жили счастливо, только продолжалось это совсем недолго.
…Монтсеррат ехала, откинувшись на спинку мягкого, обтянутого бежевой кожей сиденья автомобиля, и перебирала все, что запало ей в память в раннем детстве. Проходящие под их окнами демонстрации с красными флагами – к власти пришел Народный фронт, началась национализация заводов и фабрик. Разговоры о том, что в деда Кабалье стрелял его же рабочий. Темное, переполненное людьми бомбоубежище: генерал Франко поднял мятеж против республики, Барселону осадили войска националистов. Ее отца красные забрали в ополчение, а им с матерью пришлось прятаться от бомбежек по подвалам.
Дальше все помнилось путано и смутно: орудийная канонада, бегущая из города толпа – мать несет ее, прижимая к груди, рядом спешит отец с рукой на перевязи. Фронт прорван, начался великий исход – боявшиеся мести националистов горожане бросились в горы. Этот поток подхватил и их семью: Карлос боялся, что под горячую руку за компанию с коммунистами и анархистами могут расстрелять и их.
Но их не расстреляли, а позже, уже после победы Франко, даже выплатили компенсацию за разграбленную фабрику. Тогда их семья купила дом с лавкой на улице Калабриа, Монтсеррат начала учиться пению. Но вскоре к отцовской грудной жабе добавился материнский плеврит, и с домом пришлось проститься. Тогда девушка перестала брать уроки вокала – денег катастрофически не хватало.
Душный цех швейной фабрики – в шестнадцать лет ей пришлось найти себе работу.
Маленький домик из серого камня…
Серые горы, покрытые изумрудной зеленью…
Самодовольно улыбающийся, здоровенный, словно бык, красавчик Бернабе – откуда он взялся во Флоресте времен ее детства?...
Она страшно разозлилась, открыла глаза – и поняла, что задремала. «Мерседес» медленно подъезжал к зданию «Метрополитен-опера». Шофер открыл дверцу, она тяжело выбралась из машины и медленно направилась к подъезду: массивная, словно грубо вытесанная из песчаника времен неолита, грозная, как античная фурия.
Предчувствие не обмануло Монтсеррат Кабалье – это была худшая репетиция на свете. Не решившийся объявить забастовку хор бастовал на итальянский манер: артисты делали все, что от них требовалось, но не вкладывали в это ни грамма души. Зато придурков они изображали с неподдельным артистизмом – брали неверные ноты, рассыпались в извинениях и велеречиво просили маэстро объяснить им суть его концепции. Дирижер медленно багровел, и Монтсеррат боялась, что дело может кончиться сердечным приступом, а то и – не приведи бог! – инсультом. Работать было невозможно: в диалог с дирижером вступал то один, то другой артист, а остальные тем временем, рассыпавшись по всему залу, рассаживались по подоконникам, устраиваясь на полу, по-турецки скрестив ноги. Хористы и оркестранты наслаждались разворачивавшимся в репетиционном зале безобразием, как телесериалом, им было интересно, что же дальше. Она уже была готова вспылить, но передумала – к чему вмешиваться в дела «Метрополитен-опера», с нее хватает своих неприятностей… И тут же одернула себя – не хотелось лишний раз вспоминать Бернабе. К тому же бросилась в глаза немолодая хористка, очень похожая на Элену Дориа. Она или не она? Элен была хорошенькой девушкой, а на эту даму мужчины если и посмотрят, то только по доброте душевной, чтобы бедняжке было чему порадоваться. Но ведь и ее когда-то называли куколкой… Она задумалась, разглядывая скромно одетую, державшуюся в стороне особу средних лет, и совсем было перестала обращать внимание на то, что там с дирижером и оркестром, как вдруг с неожиданной для ее циклопического веса легкостью подскочила сантиметров на двадцать. Такого дикого звука Монтсеррат Кабалье не слышала с раннего детства – со времен бомбежек Барселоны, когда визжавшие женщины разбегались во все стороны при появлении воющих «юнкерсов». В нем смешались тоска и дикая злость, угрожающий рык и жалобный визг, а кричал (в это невозможно было поверить!) дирижер. Джеймс Ливайн плевался и шипел, рвал на себе волосы, топал ногами, размахивая над головой собеседника дирижерской палочкой. Хор и оркестр зааплодировали, маэстро с хрустом растоптал собственные очки, и его увели в буфет отпаивать успокоительным. Репетиция прервалась, и Монтсеррат подошла к заинтересовавшей ее даме.
- Привет, это ты, Элена?
- Привет, это я. Не думала, что ты меня узнаешь.
- Да почему же?
- Ты – звезда, а я – кто? К тому же не уверена, что прежняя Элена еще существует. С тех пор, как мы начинали, прошла целая жизнь…
- Жизнь, говоришь? Я с тех пор прожила по крайней мере три жизни, и все-таки это не повод, чтобы старые подруги не узнавали друг друга. Ты тогда, помнится, жила с хромым немецким баритоном. Он все еще…
- Да кто ж его знает! Мы расстались через год после того, как тебя пригласили в Бремен.
И они заговорили об ангажементах и удаче, о добрых старых временах и о мужчинах.
Элена жаловалась на судьбу: ей не повезло с самого начала, а кому она нужна теперь – немолодая безвестная певица с убитым голосом? Монтсеррат кивала, соглашаясь:
- Да, дорогая, удача – это все. Если бы не удачное стечение обстоятельств и не один добрый человек, я, пожалуй, сейчас шила бы носовые платки в Барселоне. И была бы вдвое толще: швея редко отрывает зад от стула и толстеет, как рождественская индюшка. Ну-ка, умножь меня на два – ведь я не прошла бы ни в одну дверь.
- Что же произошло?
- Для начала мы разорились. Все деньги ушли на лечение отца, и он выжил – но у нас не осталось ничего. Риса и масла на обед купить было не на что, какое уж тут пение.
- И ты…
- Не я, а моя мать. Матушка обратилась к известному барселонскому благотворителю, дону Хосе Антонио Бертран-и-Мата. Он был богат, очень богат. Так богат, что его состояние пережило гражданскую войну и даже не похудело. К тому же по-настоящему добр. Дон Хосе устроил мне прослушивание, специалисты из барселонского театра «Лисео» сказали, что с моим голосом стоит работать. И тогда он назначил мне стипендию. Матушка смогла рассчитаться с долгами, а я - поступить в консерваторию… Остальное ты знаешь.
- Кто этого не знает. Как дела у Бернабе?
Тут Монтсеррат почувствовала, что сейчас закричит, как кричал дирижер, и в зале вылетят стекла. У нее задрожал подбородок, сжались кулаки, но через секунду злость отступила. Она как следует высморкалась и взяла себя в руки.
Старая подруга имеет полное право задать этот вопрос – нельзя сказать, чтобы ее роман с Бернабе разворачивался на глазах у Элен, но та была в курсе дела. Хотя слово «роман» плохо подходит к тому, что происходило между ней и крепким, словно выращенный для корриды, бычок, тенором, уроженцем глухой деревни. Какой уж тут роман – она просто влюбилась в Бернабе Марти! Влюбилась, как влюбляются семнадцатилетние дурочки – по уши, сразу, с первого взгляда. Тридцатилетней певице, хорошенькой и статной, успевшей поработать в нескольких театрах, быстро делавшей имя, такое было не по возрасту и не по положению. Опера не монастырь: сохранить девственность, кочуя из Флоренции в Штутгарт, из Бремена в Базель, нелегко – за такое мать наша церковь должна бы награждать каким-то особым званием. К примеру, «Непорочная сопрано, преодолевшая тысячу соблазнов» звучит недурно, в самый раз для театральной программки. «Но мне это удалось, - подумала Монтсеррат. – Да, черт побери, мне это удалось, но молодость мою не украсило. Да и могло ли быть иначе, если матушка, да продлит Господь ее дни, кочевала за мной из города в город, жила в той же комнате, ждала меня с ужином, состряпанным на ее же заработанные шитьем гроши? Моих первых денег не хватало ни на что. А потом ко мне переехала вся семья…»
Она мило улыбнулась и сказала:
- Спасибо, дорогая, все, как всегда, хорошо. Как тебе идут твои сережки! Это Тиффани, правда?
Но подруга не унималась:
- Вы были такой милой парой. Он – сильный опытный, мужественный, изведавший все на свете. Ты ведь, конечно, знаешь, что все время вашего знакомства у него была постоянная женщина? Да-да, была – в Бильбао. Полная бездарь, между нами, дылда и совершенно безголосая. Только и достоинств, что смазливая мордашка, большая грудь и круглая попка. Но при этом дура дурой. Хотя многим мужчинам такие нравятся…
Монтсеррат испугалась. Ей показалось, что утренний выпуск завтрашних газет украсит первополосное сообщение: «во время репетиции «Эрнани» Монтсеррат Кабалье зверски задушила свою старую знакомую, артистку хора Дориа». А Элена улыбалась и продолжала:
- Между нами, Бернабе испугался, когда понял, что ты его любишь. Еще бы, такая ответственность! Чистая девушка, почти землячка, из хорошей семьи, да к тому же будущая звезда. А он, бедняжка, воет как иерихонская труба: сильно, но страшно. Однажды я попросила его спеть, когда мы ехали в машине, и в бедном «Форде» треснуло ветровое стекло…
Монтсеррат подняла брови, и у подруги сделалась такое лицо, будто она проглотила большую злобную муху. Элена и Бернабе ездили в одной машине? Он ей пел? Это что-то новенькое. Почему он об этом никогда не говорил?
Повисла пауза, подруга потупилась, но тут из буфета пришел освеженный, причесанный улыбающийся дирижер. Оркестранты и хор заняли свои места, дирижер встал к пульту, поклонился, взмахнул палочкой, зазвучала музыка, и на ближайшие два часа потеряло значение все, что не имело отношения к опере.
День заканчивался. Монтсеррат Кабалье сидела в ресторане отеля и вяло жевала свой обед. Есть не хотелось, слишком суматошный выдался день и к тому же Бернабе так и не позвонил. И что это за безголосая бездарь, с которой он жил в Бильбао? Почему она не знала об автомобильных прогулках мужа с Эленой? Монтсеррат принялась за десерт и вздохнула: да, пожалуй, тогда в 1964 году, она была чересчур навязчива. Молодой человек попался ей на глаза на спектакле в барселонском театре «Кальдерон» и очень понравился. Когда ее пригласили принять участие в «Мадам Баттерфляй» на фестивале в Ла-Корунье, она сделала так, что роль Пинкертона отдали Бернабе. Он был тактичен и мил, но чересчур уж робок, просто тюфяк какой-то! На спектакле так волновался, что его Пинкертон забыл поцеловать мадам Баттерфляй, эту арию пела она сама. Тогда ей показалось: от провинциальной застенчивости - место, откуда он родом, глухая деревня, его родня до сих пор пасет баранов. А у Бернабе, оказывается, была любовница… По сути, она ведь женила на себе бедного Бернабе! Чего стоила фраза, которой она ответила на его предложение прогуляться вместе: «Если вы не думаете о браке, нам нечего делать вместе».
Бернабе тогда просто опешил, не зная, как себя вести. Но в его деревне придерживались таких же правил, как в Барселоне XIX века: коли ухаживаешь за порядочной девушкой, то женись. А не собираешься жениться – проваливай. И Бернабе сделал то, чего она так хотела – представился ее матушке и сказал:
- Сеньора Кабалье, я человек простой, дипломатии не обучен и слов красивых говорить не умею. Я хочу жениться на вашей дочери.
Любил ли он ее? Хочется верить, что это было так. Но ей неспокойно. Ох, как же неспокойно…
Она допила свой кофе и отправилась в Карнеги-холл.
Гримуборная – последнее прибежище артиста. Место, где он может побыть один перед спектаклем, расслабиться и собраться с мыслями. Во всяком случае, Монтсеррат считала именно так и потому специально приехала в театр пораньше. Она попросила принести большую бутылку минеральной воды, полюбовалась разложенным на кресле концертным платьем – несколько метров тончайшего шелка и ручного шиться, золотая лента и дорогое кружево – и совсем было собралась прилечь на стоявший в углу кожаный диванчик, как в дверь осторожно постучали. Кабалье сказала: «Войдите!» и увидела, как к ней приближается Большая Неприятность. День заканчивался так же скверно, как начался: в ее убежище, сияя сладчайшей улыбкой и раскрывая руки для объятий, вплывал Франко Корелли.
Это была неожиданность совершенно особого рода, из тех, что случаются и в самом дорогом ресторане, когда на дне последней чашечки кофе вдруг обнаруживается большой вареный таракан. Корелли был приложением ко многим ее спектаклям: обязательным, но чрезвычайно неприятным. А сегодня они вместе пели, хотя общаться с ним Кабалье не собиралась. И все же он приближался, складывая губы трубочкой для поцелуя, и Монтсеррат заулыбалась ему навстречу:
- Дорогая!..
- Дорогой!..
- Я так счастлив!..
- Я тоже безумно рада!..
Корелли обнял ее и влепил мокрый, пахнущий несвежей рыбой поцелуй.
- …Дорогая!..
Начался длинный, пустой, совершенно бессмысленный разговор.
Она никак не могла понять, что собственно ему надо. Корелли говорил о кризисе морали и упадке искусства, о том, как больно ему видеть пустые глаза молодых певцов, о парижских новостройках, модных ресторанах, о Бернабе (ох, черт, он-то чего ему дался?)… Так прошло около получаса, пока наконец все не встало на места: Франко Корелли открыл своим карты. Он почесал за ухом, потер нос и спросил:
- Кстати, дорогая, а какой у тебя гонорар за концерт?
Стоит ли жалеть того, кто лишает недовольную жизнью женщину драгоценных минут отдыха? Монтсеррат ласково улыбнулась и ответила:
- Пустяковый, мой дорогой, много меньше обычного!..
Затем она назвала цифру, и Корелли позеленел. Быстро свернул разговор и вышел из ее гримуборной покачиваясь и ломая пальцы. Кабалье довольно высморкалась, еще раз полюбовалась чудесным платьем и вышла из своей комнаты – та была прекрасна обставлена, но собственно уборной в ней не было предусмотрено. Через несколько минут она вернулась, удобно расположилась на кушетке, огляделась и… окаменела.
Платье изуродовано, изрезано на части: варварски, так, что надеть его теперь нельзя. Лиф распорот, подол искромсан, оторванное кружево валяется на полу… Монтсеррат взвыла от ужаса и негодования, и ее гримуборная тотчас наполнилась людьми. Одними из первых примчались сеньор и синьора Корелли.
Тенор схватил себя за голову, громко кляня неизвестных вандалов; его жена гладила шелковые лохмотья и нежно ворковала по-французски с сильным итальянским акцентом:
- Бедное платьице, бедное платьице…
Монтсеррат поглядела на нее в упор, и голос сеньоры Корелли стал еще нежнее – совсем как у поющей любовную арию голубицы. С каким удовольствием она оттаскала бы ее за жидкие черные космы! Кабалье точно знала, кто это сделал, но позволить себе такое удовольствие не могла – не хотелось радовать коллег и давать хлеб журналистам; к тому же ровно через тридцать семь минут ей надо на сцену.
Администраторы наконец поняли, что концерт срывается, и в театре поднялась страшная суета. Все искали платье, которое можно было бы натянуть на огромную примадонну. Оно не находилось. И директор театра клялся, что сейчас сойдет с ума. Чудо произошло за десять минут до выхода Кабалье – платье все-таки нашли. Монтсеррат натянула его, прислушиваясь к тому, как трещат швы, и вышла на сцену разъяренная, со сверкающими гневом глазами и судорожно сжимающимися кулаками, напрочь забыв и о Бернабе, и о проклятом насморке.
Она спела так, что зал двадцать пять минут аплодировал стоя, и от грохота сотен ладоней раскачивалась люстра.
Монтсеррат вернулась в гостиницу поздно ночью. Бросила в прихожей сумку и, не включая света, рухнула на диван. Минут через пять из дальнего угла комнаты раздался голос Бернабе: «Ты не хочешь поздороваться со мной, дорогая?» Кабалье немного помолчала, а потом высказала ему все, что собиралась: и о том, что порядочные мужья на несколько дней не пропадают, и о девушке из Бильбао, и о пении в «Форде». Заодно он получил все, что по праву причиталось семейству Корелли. Наконец она замолчала, ожидая объяснений, но Бернабе так ничего и не ответил. Пауза длилась несколько минут, потом он сказал:
- Конечно, мне надо было тебе позвонить. Наверное, стоило сказать и о том, что у меня было в Бильбао. Но вот то, что говорит Элена, следует делить на десять – ты знаешь об этом лучше меня… Но все это не важно. Помнишь обследование, которое ты проходила в Барселоне?
Монтсеррат сердито кивнула, и Бернабе продолжил. Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этого его слова казались еще более страшными. То, что она должна узнать, не стоило сообщать по телефону. К тому же ему казалось, что врачи могут ошибаться – в эти дни он связался со многими специалистами, консультировался с цюрихском госпитале, и тамошние доктора подтвердили диагноз.
- Твое недомогание, твой насморк…
- Да брось ты! Насморк! Это смешно.
И тогда он закончил: у нее серьезная болезнь, а насморка нет и в помине – из носа вытекает спинномозговая жидкость. У основания черепа есть маленькая железа, гипоталамус, и у нее она расщепилась на три части. Две из них бездействуют, функционирует только третья… Монтсеррат онемела, а Бернабе подсел к ней, взял руки жены в свои и сказал, что любит ее, как и прежде, и они выдержат и это испытание.
Они сидели в полутьме, тесно обнявшись, и чувствовали друг к другу такую нежность, что от страха разрушить ее было боязно пошевелится. Слова – вздор, все понятно и без них. Главное – не упустить то, что окутывает их сейчас. Пусть это продлится еще минуту… еще полминуты… А там – хоть потоп…
Так началась новая жизнь Монтсеррат Кабалье. Ее готовили к сложной операции, но она отказалась – после нее она вряд ли смогла бы петь, а это слишком дорогая плата за жизнь. Монтсеррат лечилась и жила, ожидая смерти и делая то, что должна делать: пела, воспитывала детей, вела дом. И болезнь прошла стороной: через несколько лет она забылась, как страшный сон. Остались лишь память об этом длинном, путанном, тяжелом дне и острое ощущение внезапно воскресшей любви.

[Натик]

Все-таки как важно, когда есть близкий, который может поддержать, когда все рушится, достаточно присутствия и одного слова.

[Инид]

из носа вытекает спинномозговая жидкость

Фильм ужасов. Неужели такое бывает?

[Зелибоба]

Неужели такое бывает?

Бывает. Из ушей, из носа. Но обычно после тяжелых травм, а чтоб вот так - ну, всякое бывает.

[Алёна]

Танцевальная студия инвалидов-колясочников "Параллели"

[youtube]http://youtu.be/P-4GqNaKQTM[/youtube]

[youtube]http://youtu.be/kuYfHdlYjSI[/youtube]

[youtube]http://youtu.be/Q2I70izH70A[/youtube]

http://neinvalid.ru/novosti/tancevalnay ... paralleli/

[Инид]

ОДИН В ПОЛЕ ВОИН
В этом бою наша страна потеряла 1 человека. Противник - 57 человек, 11 танков и 6 бронемашин. Ему было 20 лет.
http://statehistory.ru/1832/Nikolay-Sir ... olne-voin/

[ТаняСорока]

НЕОБЫЧНЫЙ МАЛЬЧИК ИЗ НЕОБЫЧНОЙ СЕМЬИ

МУРМАНСК.

У Сережи детский церебральный паралич. С очень тяжелой формой поражения. Он не может ходить, говорить, двигаться, сидеть без специальной коляски, руки его не слушаются. До 11 лет любящие и заботливые родители, чувствуя, что мальчик все понимает, не могли “выйти на связь” с ним. Спастика порой не позволяет даже знаками объясняться с окружающими.

А потом папа изобрел шапочку с укрепленной на ней указкой. Разложили перед ребенком алфавит, показали буквы. И он, в считанные дни научился “разговаривать”, показывая букву за буквой. Написал первые письма родственникам, пользуясь печатной машинкой. Причем, это был не детский лепет, а настоящая речь мальчика-подростка. С юмором и, порой, литературными изысками. Сначала, конечно, с орфографическими ошибками, потом и их стало все меньше и меньше. Родители ничего фантастического в этом не увидели. Читали ему книги, много рассказывали, то с мамой, то с папой Сережа “отправлялся” к звездным мирам, в исторические похождения. Ездили все вместе в отпуск, смотрели телевизор и только ждали – когда же!

К тому же времени по ходатайству мурманского клуба родителей детей-инвалидов “Надежда” в одном из домов культуры открылась студия, в которой с детьми начали заниматься в кружках – музыкой, рисованием, прикладным творчеством.

Сережа попробовал рисовать акварельными красками – головой, вместо указки – кисточка. Не сразу, но получилось. Домой к нему сала приходить учительница из студии – Елена Павлова. Долгое время даже близкие знакомые не могли поверить, что эти акварели созданы самим Сережей. Сейчас его работы – участники нескольких выставок, в том числе одной персональной выставки в Центральной городской библиотеке. И еще многие работы украшают частные коллекции знакомых, друзей, гостей, в том числе и иностранных.

Но оставалась одна проблема – обучение. Человеку со светлой головой необходимо учиться. Как получить среднее образование, если у тебя диагноз – “эмбицильность”? Оказалось, гораздо легче было научить Сережу общаться с людьми, чем доказать врачам, что он не умственно отсталый.

Вскоре после публикации одна из фирм, пожелавшая остаться не названной, подарила семье Басалаевых старенький, но вполне пригодный для работы компьютер. Первый Сережин вопрос, появившийся на дисплее, был: “А можно ли будет подключиться к Интернету?” А врачи и специалисты, от которых зависел диагноз и разрешение на учебу, приходили и по заданной схеме показывали 14-летнему подростку картинки с лошадками и цыплятами. И упорно оставляли в диагнозе: “глубокая умственная отсталость”.

Не будем вдаваться в подробности по поводу “каким образом”, но семья Басалаевых в этом поединке победила. Диагноз был снят. Сережу определили в обычную среднюю школу, на условиях домашнего обучения. За два года обучения, он прошел программу шести классов. 6-й класс закончил с благодарственным письмом. P.S. В этом году в Мурманске еще у одного ребенка – Саши Бровко - стараниями мамы снят диагноз, относивший Сашу к разряду необучаемых. У мальчика тоже тяжелая форма ДЦП. Он может говорить, но чтобы выслушать его, надо уметь слушать. Ребенок начал учиться по программе средней общеобразовательной школы.

Контактный телефон: (8152) 54-2339

(Надежда Ишкулова, пресс-центр НКО Мурманской области).

[ТаняСорока]

Это рисунок 10-летнего ребенка с диагнозом аутизм. Здесь изображено 400 птиц. Он знает все их персональные имена, а также латинские названия видов

[Натик]