Приемная семья

Модераторы: Инид, Наталья Васильева

Аватара пользователя
Сегодня мой День рождения! Aljenushka
Модератор
Всего сообщений: 6601
Зарегистрирован: 24.03.2013
 Re: Приемная семья

Сообщение Aljenushka »

Значит нужно медикаментозно корректировать поведение. Нужны нейролептики. Это опять же к психиатру.
Реклама
Аватара пользователя
Ksyushkin
Модератор
Всего сообщений: 8152
Зарегистрирован: 31.08.2014
Откуда: Республика Крым
 Re: Приемная семья

Сообщение Ksyushkin »

polik: 18 авг 2018, 20:12 с ней можно сутками напролёт говорить, договариваться чтобы слушалась, не делала плохих вещей. она с этим всем соглашается. но стоит мне отвернутся она опять за своё.
Не действуют уговоры - дрессируйте. Я не шучу. Не поможет дрессура - психиатр в помощь. Возможно в вашем случае дрессура и корректоры поведения нужны одновременно, а может можно просто хорошим психологом обойтись. Заочно сложно советовать абсолютно ничего не зная ни о ребёнке, ни о Вас, ни о ваших взаимоотношениях.
Каждому причитается столько счастья, сколько он сам в силах подарить.
(с)
Аватара пользователя
Наталья Васильева
Модератор
Всего сообщений: 5108
Зарегистрирован: 23.03.2013
Откуда: Пермский край
 Re: Приемная семья

Сообщение Наталья Васильева »

polik, за советом и помощью к кому-то из центра сопровождения приемной семьи (у вас может называться по-другому) обращались?
Не бойтесь, что вас неправильно поймут или будут стыдить: именно для таких случаев там и работают специалисты.

Успокаивать вас, что всё пройдёт, - только еще сильнее любИте этого ребенка - я не буду, потому что это неправда.
Но и на самотёк оставлять ситуацию тоже не надо.

У вас есть профильное образование (педагогическое, медицинское) или соответствующий опыт работы с детьми в учреждениях?
Я, хоть и учитель по диплому и стажу работы, но всегда ездила на курсы повышения квалификации приемных родителей - каждое занятие, особенно с психологом, было открытием и помощью для меня и моих родных. До сих пор храню конспекты лекций.
У родителей есть не только обязанности, но и права!
Аватара пользователя
Алёна
Супермодератор
Всего сообщений: 8827
Зарегистрирован: 23.03.2013
 Re: Приемная семья

Сообщение Алёна »

Приемное родительство: как я себе его представляла и как все оказалось на самом деле

Яна Соколова, взявшая в семью троих приемных детей, рассказывает о мифах вокруг усыновления, «страшной» опеке и пользе Школы приемных родителей

Я обожаю детей и о том, чтобы взять ребенка из детдома, думала, кажется, всегда. Но я была уверена, что это очень непросто. Вдобавок все мужчины, с которыми у меня случались романы, сомневались даже в том, что стоит заводить собственных детей, а о приемных и речи быть не могло. В 2013 году я одна растила пятнадцатилетнего сына, двенадцатилетнюю дочку и родила еще одну девочку, с которой намеревалась сидеть дома как минимум до детского сада.

Тогда же я прочла множество статей, которые были написаны из-за принятого нашей Думой запрета на усыновление российских детей американцами (так называемый «закон Димы Яковлева»). Из-за этих статей у меня сложилось впечатление, что без американцев мы просто пропадем, потому что наши соотечественники и так неохотно берут детдомовцев, а уж детей с инвалидностью не берут вовсе. И эта тема меня окончательно зацепила, я все сильнее переживала о детдомовских детях. Стала смотреть базы с их фотографиями, видеоролики, снятые в детдомах. И наконец подумала: раз я все равно сижу дома с ребенком, почему бы не взять еще одного и не сидеть сразу с двумя? Это было осенью 2014 года.

Теперь я ращу не только троих кровных, но и двоих приемных детей, двенадцатилетнюю девочку и пятилетнего мальчика, и хочу попробовать рассказать о том, насколько сильно мои представления о приемном родительстве разошлись с реальностью. Конечно, это только мой опыт — то, с чем я столкнулась сама, и то, о чем мне рассказывали другие люди, вовлеченные в тему сиротства: ни на какие глобальные обобщения я не претендую, чего-то наверняка не знаю, а в чем-то ошибаюсь.

Как стать усыновителем или опекуном
Я считала, что взять ребенка из детдома — это какая-то сверхсложная процедура. Что надо собрать уйму документов и на это способны только самые героические граждане. Но список необходимых документов оказался настолько скромен, что мне стало даже неловко: для получения некоторых виз надо приложить больше усилий. Самое трудозатратное — это пройти Школу приемных родителей (ШПР); обычно ШПР занимает пару месяцев. А еще нужно собрать справки о том, что ты где-то работаешь, где-то живешь, не был судим по серьезным статьям и вполне здоров. Добывание этих справок носит, скажем так, механический характер: необходимо просто дойти до некоторого количества учреждений. Ты приходишь за справкой о несудимости — и тебе ее дают, никто тебя при этом ни о чем не спрашивает. Даже сбор медицинских справок в моем случае был абсолютно формальным. Насколько помню, только в наркологическом диспансере меня попросили закатать рукав и поглядели вены. Остальные доктора поставили свои штампики, не вдаваясь в детали моего физического состояния.

Я думала, что у людей, которые хотят взять детей, должно быть довольно много денег, а я всю жизнь редактор с крайне скромной зарплатой; хорошо хоть папы детей помогают. Но выяснилось, что нужно подтвердить свои доходы в пределах прожиточного минимума на каждого члена семьи. В Москве в прошлом году прожиточный минимум был около 12 тысяч рублей в месяц. А уж если твои доходы превышают этот самый прожиточный минимум, то считается, что они ого-го! Ну и когда ты берешь ребенка, тебе за это платят. Сколько платят — зависит от региона и от формы семейного устройства; в Москве это в любом случае больше того самого прожиточного минимума. А в формате приемной семьи тебе платят еще и зарплату. Что касается количества квадратных метров жилплощади, никакой нормы тут нет. Ну, то есть, если у тебя однокомнатная квартира, а ты хочешь взять пятерых, опека, наверное, засомневается в твоей способности комфортабельно разместить всю тусовку. Но если одного — да запросто.

Я думала, что незамужним женщинам детей не дают или дают крайне неохотно. Ладно, если бы у меня не было своих — ну, понятно, что женщина хочет, а не сложилось. Но если своих трое… Но в Школе приемных родителей выяснилось, что в нашей группе на три семейные пары приходится шесть незамужних дам, и почти у всех есть дети. И эта статистика потом подтвердилась: незамужние женщины берут детей никак не реже семейных. Наличие партнера женщине иногда только мешает: сама бы взяла, а вот муж против. А раз ты одна, то сама себе хозяйка, и тут уже никаких разногласий. Что до собственных детей — мне не пришлось особо убеждать опеку в том, что у меня есть большой опыт и хорошая среда для воспитания приемного ребенка: в общении с новыми братьями и сестрами он развивается лучше и ему есть с кого брать пример, чтобы выстраивать здоровые отношения с семьей и с миром. Вдобавок у людей с собственными детьми есть не только опыт, но еще и гораздо меньше иллюзий, чем у бездетных, которые зачастую верят, что малыш окажется тихим ангелом, несущим в дом одну радость.

Выяснилось, что слово «дают» в применении к приемным детям вообще не слишком уместно. Потому что ребенка ты выбираешь сам. Только ты решаешь, какого он должен быть возраста и пола. Ты смотришь базы и можешь познакомиться с кем захочешь. Как только ты получаешь от опеки заключение о праве быть усыновителем или опекуном, ты можешь взять ребенка из любого приюта, детдома и дома ребенка по всей стране. Я думала, опека как-то ограничивает этот размах, но нет, пожалуйста, вези хоть из Магадана.

Вообще же у меня с самого начала была довольно жалкая позиция — я всё переживала: понравлюсь — не понравлюсь, дадут — не дадут… Как если бы я была попрошайкой у парадного подъезда или абитуриентом на вступительном экзамене. Мне казалось, что мне придется доказывать, что я смогу, я сумею! И я вертела у себя в голове эти самые доказательства, воображая, как я излагаю их строгой опеке. Но потом я поняла, что подобный расклад абсолютно неадекватен. Адекватная позиция выглядит так: государству приходится заботиться о детях, оставшихся без попечения родителей. Семейное устройство — приоритетная форма размещения ребенка-сироты. Ты как ответственный гражданин готов взять чужого ребенка в свою семью, предоставив ему наилучшие условия для развития. Дело опеки — помочь тебе в твоем благом начинании. Вы защищаете право ребенка на семью, совместно преодолевая возникающие препятствия. Такой ракурс существенно экономит нервы! Особенно учитывая, что люди в опеках работают разные.

Я много читала об опеках, которые ходят по квартирам и ставят родителям на вид, что у детей грязные носки, а на обед они едят одни сосиски. И у меня сформировалось представление о работнике опеки как о строгом надзирателе, обязанности которого, собственно, в том и заключаются, чтобы ходить по квартирам и ставить на вид. На практике я имела дело с пятью опеками и еще с несколькими поверхностно пообщалась. В каждой работало сколько-то дам разной степени приветливости (мужчин я там не встречала). Все они были завалены миллионом дел и буквально погребены под стопками бумаг; перспектива идти на какую-то неведомую квартиру привела бы их в ужас. Обязанности сотрудниц опеки — устраивать брошенных детей в учреждения и семьи, ходить по судам, вести дела опекунов и усыновителей, давать многочисленные разрешения обычным родителям. Все это сопровождается километрами справок, отчетов и резолюций. Для сотрудниц опеки любая новая история — не важно, ужасная или прекрасная — это дополнительная куча бумаг. Безусловно, попадаются светлые личности, которые готовы сидеть над этой кучей ночами, только бы устроить в семью еще одну малютку. Но есть и обычные ленивые тетки, которые кого угодно встретят унылым зевком. Это не значит, что лично ты им не нравишься. И даже если лично ты им не нравишься — да какая разница? Вы вместе защищаете право ребенка на семью, и все дела. Если опека что-то не рвется защищать права ребенка, а требует лишние справки и тянет время, явно нарушая закон, — это повод для того, чтобы позвонить в Департамент соцзащиты. Иногда достаточно даже и не звонить, а только указать на вероятность такого звонка — и закон прямо на твоих глазах молниеносно одолеет хаос во славу мира на всей земле.

Этой пафосной риторике меня, как ни удивительно, обучили в ШПР. На первом же занятии меня поразило то, что нас стали готовить к бою с инстанциями. Поразило меня это потому, что, как мне казалось, Школа приемных родителей — часть той же государственной машины, что и опека, и детдом, и суд, и банки данных детей-сирот. Но потом я столкнулась с тем же боевым настроем и в опеке, и в детдоме, и в банке данных. Как выяснилось, совершенно все уверены, что именно они абсолютно адекватны. Наш детдом — лучший. Сотрудники нашего банка данных — самые квалифицированные. Зато вот те — ну это просто вообще. Будто спорт какой-то, право слово, и всяк считает, что именно он играет на стороне ребенка. Я тоже втянулась, куда деваться, — вот такой параллельный мир, вот такой странный квест. В Школе приемных родителей в основном учат борьбе с чиновниками — ну ладно, действительно полезно, даже и вне всякого усыновления! Об особенностях приемных детей написана тонна книг, а таких внятных советов по борьбе с инстанциями мне больше нигде не встречалось.

Формально занятия во всех ШПР примерно одинаковые, есть некая общая программа и утвержденные блоки тем: социальный, юридический, психологический, медицинский. Но в реальности занятия ведут конкретные люди, и у всех свой опыт и свои представления о том, чему именно надо учить потенциальных приемных родителей. Вдобавок ШПР открыли довольно много — только в Москве их около шестидесяти, а где найти столько специалистов? На мой взгляд, лучше всего было бы привлекать в ШПР опытных приемных родителей, которым можно было бы задавать какие угодно вопросы. Но в моей ШПР такого не было. Никто из наших преподавателей не брал детей в семью — мне показалось, они с ними особо и не сталкивались. И возникало ощущение, что (за рамками отличного курса борца с инстанциями) мы просто делимся друг с другом самыми общими соображениями о том, почему детдом — это зло, а детдомовские дети такие проблемные. Многие вопросы из тех, что у меня были, остались без ответа, а в чем-то меня даже дезинформировали. Но зато нас никто не запугивал! Уже взяв детей, я по какому-то делу обратилась в другую ШПР — и была потрясена тамошней обстановкой: потенциальных приемных родителей буквально отговаривали от затеи взять ребенка, убеждая их, что справиться с такими детьми практически невозможно и их не ждет ничего, кроме криков и слез. Тамошний психолог похвасталась передо мной тем, что, ура, отговорила очередную пару. «А что, они хотели взять трудного подростка?» — пытаясь понять, спросила я. «Нет, малыша», — ответила сотрудница. Я так и не поняла. Положим, бывают случаи, когда семья действительно не справляется и ребенка возвращают в детдом. Но есть и статистика таких возвратов: известно, что в основном детей возвращают родственники, старшие сестры, тети, дяди и особенно бабушки и дедушки, которые берут ребенка под опеку из этических соображений и быстро выгорают, потому что у них не хватает ни душевных, ни физических сил. А так, чего уж, никто не застрахован: сегодня ты бодр и весел, а завтра у тебя обнаружили рак — и что теперь, разве тут подстелешь соломку? Насколько я знаю, почти все мои одногруппники не сошли с дистанции и взяли детей — и, по-моему, это здорово. Потому что при любом раскладе детдом — это зло.

Я очень рассчитывала, что встречу в ШПР единомышленников, которые станут моими друзьями. При этом я предполагала, что мои одногруппники будут поблагополучнее меня: я снимала тогда квартиру в довольно престижном и дорогом районе, а ШПР нашла на соседней улице. Но, пожалуй, только одну семейную пару и незамужнюю даму-юриста (причем именно она в итоге раздумала) можно было назвать относительно обеспеченными: я ходила на занятия вместе со школьным учителем, врачом-терапевтом, косметологом, подростковым психологом, отставным военным, сотрудником издательства, офисным менеджером — словом, с самыми обычными людьми, для которых вопрос о размере ежемесячных выплат на ребенка был весьма актуален. Только обнаружилось, что желание взять ребенка объединило нас ничуть не сильнее, чем роддом в беременность. Люди разные, системы координат и ценности у всех свои, вдобавок дети и их воспитание — это такая нервная тема! Выяснилось, что, когда другие рассказывают о своих взглядах на то, как и за что хвалить и ругать ребенка, не важно, своего или приемного, ты думаешь: «О ужас! Что за дикость!» Впрочем, с одной девушкой мы все же подружились, но скорее вопреки, чем благодаря. Она хотела удочерить новорожденную девочку — и удочерила.

Еще я думала, что родители людей, которые берут детдомовских детей, непременно их поддерживают и одобряют. И переживала, что я-то своей маме даже сказать про эту идею боюсь. Потому что она точно будет против. И я думала, что если об этом узнают в опеке, то заметят: «Похоже, семья-то у вас не слишком благополучная, голубушка! Можно ли вам доверить чужого ребенка, если вы и с собственной мамой не умеете наладить отношения?» А выяснилось, что это самое общее место. Так почти у всех. Бабушки с дедушками поддерживают стремление взять чужого ребенка крайне редко, почти всегда они категорически против, и опека ничего другого и не ждет. Есть объективная проблема в том, что для получения заключения о возможности быть опекуном необходимо письменное согласие всех людей старше десяти лет, проживающих с тобой в одной квартире (а таковыми считаются еще и все прописанные в этой квартире граждане). Но из этой проблемы есть неожиданный выход. Если ты получаешь заключение о возможности быть усыновителем, то ничье согласие тебе не требуется. Потому что у нас до сих пор существует такая поразительная вещь, как тайна усыновления, то есть за тобой закреплено право врать даже собственной маме, что пять, или десять, или семнадцать лет назад ты родила ребеночка, и вот он, милый, наконец нашелся и теперь будет жить с вами! Возникает вопрос: а можно ли потом с таким усыновительским заключением взять ребенка под опеку или в приемную семью? Ответ: да! По крайней мере, мне это удалось, причем два раза.

Выяснилось и то, что идея взять чужого ребенка вообще мало кому близка. Конечно, я не надеялась, что моему решению будет аплодировать весь подъезд. Но и к обрушившимся на меня потокам трэша я оказалась совсем не готова. К моему удивлению, многие мои друзья принялись рьяно меня отговаривать, припоминая случаи неудачного усыновления среди отдаленных знакомых. Говорилось о том, что моя жизнь превратится в ад, дом разрушится, кровные дети меня возненавидят, а приемные по-любому вырастут зверями (сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит!) и рано или поздно всех нас съедят. Но больше всего меня потряс хозяин квартиры, которую мы благополучно снимали без малого шесть лет: узнав о том, что я собираюсь взять ребенка, он сначала сентиментально поздравил меня с этим «героическим решением», а потом доложил о нем своим родственникам; родственники тут же вообразили, что я пропишу к ним «своих детдомовцев», а те не замедлят «оттяпать квартиру», и принялись буквально выгонять нас, истерически вооружившись невероятными обвинениями и угрозами, — это было настолько внезапно и настолько некрасиво, что противно вспоминать.

Сложности со съемной квартирой были крайне некстати еще и потому, что я уже собрала документы и вступила в отношения с опекой по месту жительства. Именно опека по месту твоего фактического проживания должна давать тебе заключение о возможности быть усыновителем или опекуном — после того, как ты относишь в опеку пакет документов, к тебе должны прийти, чтобы поглядеть, как ты живешь: вдруг у тебя посреди квартиры стоит миномет, гостиную ты сдаешь артели таджиков, а у детей вместо игрушек коробок спичек и дохлая крыса? Но в тот прекрасный день, когда к нам уже собиралась пожаловать опека, выяснилось, что я никак не могу предоставить доказательства того, что мы проживем в этой квартире не менее полугода. Узнав об этом, опека заявила, что заключение не даст. Потому что раз приемный ребенок будет жить не здесь, а где-то еще, то заключение должна дать опека из где-то еще. А я к тому моменту успела не только влюбиться в одиннадцатилетнюю детдомовскую девочку, но уже и пообещала детдому вскоре за ней приехать. Поэтому меня буквально охватило отчаяние, и я совершенно растерялась. В порыве этого отчаяния я отправилась в соседний район в опеку по своей прописке, и там, о чудо, обнаружила самую светлую личность, какую только можно себе представить: выслушав мою историю о трусливом хозяине квартиры и детдомовской девочке, сидящей на чемоданах, сотрудница опеки преисполнилась ко мне сочувствием и обещала разрулить ситуацию. В итоге именно она, убедив предыдущую опеку все же составить акт о прекрасности моей съемной квартиры и лично навестив мою квартиру по прописке (лежавшую на тот момент в руинах и абсолютно непригодную для проживания кого бы то ни было), и выдала мне нужное заключение. Я была поражена таким деятельным проявлением доброй воли абсолютно незнакомого мне человека, и об этом вспоминать очень приятно.

P. S. Что же до американцев, которые якобы брали большую часть наших сирот с инвалидностью, — это была не совсем правда. И для меня до сих пор загадка, почему люди, рассуждающие на эту тему, не могут поглядеть на всем доступную статистику трезвыми глазами. Даже в статье о «законе Димы Яковлева» в «Википедии», которую, казалось бы, редактирует уйма граждан, приводятся крайне странные цифры: «…в 2011 году американские приемные родители усыновили 89 детей-инвалидов, в то время как россияне приняли в свои семьи лишь 38 сирот». Смотрим статистику: США действительно взяли в 2011 году 89 наших детей-инвалидов, но российские граждане в том же году забрали 624 (безвозмездная опека) + 412 (возмездная опека) + 214 (усыновление) = 1250 детей с инвалидностью. Откуда взялись эти 38?

Дело тут еще и в том, что иностранцы могут только усыновлять наших детей. А для российских граждан существуют и другие формы семейного устройства: опека, приемная семья. Дети растут в семьях, но при этом продолжают считаться сиротами. И большинство граждан (в том числе и я) выбирают опеку и приемную семью: семья получает дополнительные деньги, а у детей сохраняются все льготы (государство, например, обязано обеспечить их жилплощадью, когда они вырастут). Усыновленный ребенок приравнивается в юридическом статусе к кровному и лишается льгот. Поэтому сами чиновники часто убеждают приемных родителей в том, что в интересах ребенка — сохранение сиротского статуса и льгот. Вдобавок взять ребенка под опеку гораздо проще: для этого достаточного будничного постановления о твоем назначении опекуном. Усыновление же — судебная процедура со всеми положенными слушаниями. И если посмотреть статистику, например, за 2014 год (за прошлый год ее пока нет), то можно увидеть, что в 2014-м в семьи российских граждан было передано 62 972 ребенка (из них 1666 инвалидов), но усыновлено при этом было всего 6616 детей (из них 123 инвалида).

Можно долго рассуждать о плюсах и минусах иностранного усыновления, а также о том, почему в наших детдомах по-прежнему остается так много детей, и я непременно вернусь к этим темам чуть позже, в следующих своих статьях.
У тьмы нет силы. Она питается силой только от вас.
Оставайтесь светом.
Аватара пользователя
Алёна
Супермодератор
Всего сообщений: 8827
Зарегистрирован: 23.03.2013
 Re: Приемная семья

Сообщение Алёна »

Приемное родительство: как я себе его представляла и как все оказалось на самом деле. Часть 2. Выбор ребенка

Яна Соколова, взявшая в семью троих приемных детей, продолжает рассказ о том, как она представляла усыновление и как все оказалось на самом деле

Я представляла себе выбор ребенка так: есть базы детей-сирот, где публикуются их фотографии, характеристики, видео с их участием, ты все это смотришь, выбираешь того, кто тебе больше всех симпатичен. Потом звонишь по телефону, который дан на страничке, там все про ребенка рассказывают, и если тебя ничего не пугает, ты приезжаешь в нужную опеку со своими документами, получаешь направление на знакомство с ребенком— и вот: он тебе симпатичен, ты ему тоже симпатична, и вы вместе уходите в светлую даль. Ну, отчасти — в том, что касается самого алгоритма, — примерно так и есть. Но выяснилось, что все эти фото, видео, характеристики не дают никакой объективной информации. Ребенок может оказаться совсем не похож на свое фото и описание. В его деле могут быть перепутаны любые данные: от цвета глаз до наличия братьев и сестер. Велика вероятность, что в опеке про ребенка ничего толком и не знают: ну есть у них какие-то документы, акты обследования квартир, свидетельства о рождении, медицинские заключения, постановления суда, и что? Много ли вы сами могли бы рассказать о человеке, имея на руках такие документы?

Детдома рассказывают про детей неохотно и не слишком честно, у них на то есть свои соображения. Дирекция обычно абсолютно не заинтересована в том, чтобы отдать ребенка: в сиротских учреждениях подушевое финансирование, и если детей мало — денег тоже мало, а то и вовсе могут закрыть. Поэтому ждать какого-то внятного взаимодействия от них не приходится. С воспитателями не так просто связаться. При этом они, со своей стороны, могут придерживать удобных, приветливых детей, а детишек с более сложным характером стараться побыстрее устроить: так агрессивный становится в их описании сильной личностью, неуправляемый — активным и любознательным, упрямый — волевым и усидчивым. Накладывается и множество субъективных факторов: некоторые работники сиротских учреждений из тех, что я встречала, были откровенно странными, они генерировали невероятные фантазии про детей, их личности и истории.

Выходит, тому, что говорится о детях, просто невозможно верить. Вдобавок то, как ребенок проявляет себя в детдоме, не слишком его характеризует. Дети в сиротских учреждениях прежде всего дико напуганы и заняты выживанием: представьте, что вы на полном ходу выпали из поезда или бежите от маньяка с ножом — насколько вы в этом состоянии сами на себя похожи? И это при том, что вы-то взрослый, у вас есть умение себя вести, навык преодолевать стрессы, с вами рефлексия, культура, опыт, а ребенок — ну он же просто как зверек. И если в детдоме он выбирает ластиться к взрослым, чтоб не пропасть, это вовсе не значит, что по природе своей он такой уж добродушный и ласковый: когда страх проходит, человек меняется.

Часто обсуждается, что в сиротских учреждениях ставят неправильные диагнозы. Ну да, это так, и механизм тут очень понятен: со своим ребенком, если у него есть какая-то проблема, вы сходите к одному специалисту, к другому, к третьему, и со всеми вы будете разговаривать. Вы найдете информацию об этой проблеме в сети, у вас будет свое мнение. А если за ребенка никто толком не отвечает, в его медкарту попадают все подряд соображения и подозрения, с которыми некому поспорить. При этом каких-то реальных проблем могут вовсе не заметить, списав их на естественную для ребенка-сироты задержку развития. Так что и в том, что касается здоровья ребенка, заочно нет никакой ясности.

Ролики, которые снимают волонтеры или журналисты, бывают просто чудесными, проникновенными и трогательными. Но это же реклама, пусть и социальная. Возможно, производители товаров и услуг несут за свои слова даже большую ответственность, чем сентиментально настроенные граждане, которых несет на волне светлых чувств и желания помочь сиротке. И вот уже перед нами не просто несчастные перепуганные малолетки, а любители математики, юные изобретатели, увлеченные кулинары, талантливые артисты. Выясняется, что малютки мечтают стать врачами и учителями, летчиками и пожарными, архитекторами и археологами. Пускайте слезу себе на здоровье, но если ребенок из ролика вам действительно понравился и вы подумываете, не познакомиться ли с ним, выкиньте всё услышанное в мусорный бак.

Моя двенадцатилетняя приемная девочка рассказывала о съемках подобной программы так: «Ну, они мне говорят: “Ты что любишь?” Я отвечаю: “Ну, там… пожрать, поспать… подраться люблю”. А они мне: “А еще что?” Я отвечаю: “Ну… в компьютерные игры поиграть”. А они мне: “А в семью-то ты хочешь?” Я отвечаю: “Да не слишком, мне и тут хорошо”. А они мне: “Не, ну так дело вообще не пойдет! Что же с тобой делать?” Говорят: “Может, ты на какие-то кружки ходишь?” Я отвечаю: “Конечно, мы тут все ходим на кружки, чем же еще заниматься после школы”. — “На какие?” — “Ну, там… из бисера плетем, на шелке рисуем, из бересты вырезаем”. — “И что, получается у тебя?” — “Да конечно, нам же говорят, как что делать, мы по инструкции”. — “Вот! — говорят. — Нет сомнений, ты талантливая художница! Об этом и расскажешь!” А я им: “Как же я буду рассказывать? Я не умею”. А они говорят: “Ну мы тебя будем спрашивать, а ты отвечай, а потом мы наши вопросы вырежем, и получится отличный рассказ!”» Рассказ, подтверждаю как зритель, получился и в самом деле отличный! И никаких тебе пожрать, поспать и подраться.

На занятиях в Школе приемных родителей будущих опекунов постоянно прессуют фразой «Важно подобрать не ребенка семье, а подходящую семью для конкретного ребенка». Типа: это не вы выбираете себе ребенка, это мы выбираем детишкам родителей. Но эта фраза лишена всякого смысла, потому что никаких мы не существует и подобным подбором никто не занимается. Возможно, в некоторых детдомах и водятся психологи, размышляющие о том, какая семья подошла бы тому или иному воспитаннику. Но я таких не видела, во-первых, и с трудом верю в эффективность подобного подбора, во-вторых. Ситуации, когда перед ребенком и персоналом детдома ставят в линейку десять мам, а они совместными усилиями выбирают самую подходящую, невозможны даже в теории. Направление на посещение ребенка выдается любому желающему с заключением о возможности быть опекуном — пока ребенка посещает один кандидат, с ним не может познакомиться другой. И только от кандидата зависит, заберет он ребенка или нет. Дети старше десяти лет тоже должны написать свое согласие, и это отдельная история, но она связана не с пылкими детскими симпатиями и антипатиями, а с политикой конкретного детдома и количеством трэша у ребенка в голове. Например, в детдоме, где жила моя девочка, был силен миф, будто приемные родители на самом деле ищут рабов, которые будут целыми днями драить их дом. А основным достоинством будущих родителей считалось их материальное благосостояние: если уж быть рабом, то хотя бы у богачей.

Вот вы пришли знакомиться с ребенком — абсолютно все дают вам понять, что решить, хотите ли вы его забрать, надо как можно раньше, потому что, если вы будете приходить к ребенку без явного «да», это нанесет ему ужасную травму. Вы и сами так чувствуете: ходить к ребенку без явного «да» — свинство. Никаких особенных условий и сценариев для ваших свиданий у детдома нет, часто не находится даже отдельной комнаты, где вы можете пообщаться, — всё происходит вздорно, спонтанно, бестолково, и даже стены оказывают на вас психологическое давление; по сути, вы говорите свое «да» еще до встречи и берете кота в мешке. Исключение — это те случаи, когда вам удается познакомиться с ребенком как-то случайно, например, в детском доме работают ваши знакомые, они ведут детишек в музей, и вы встречаетесь там и тусуетесь вместе, не стараясь друг другу понравиться. Но обычно у вас нет возможности пообщаться с ребенком до того, как вы специально приходите с ним познакомиться. А это уже искаженная реальность, когда все так нервничают, что уже не способны трезво видеть друг друга. И даже если мозг посылает вам сигнал: нет, что-то не то, — ребенок уже настроился, и перед ним стыдно, опека уже настроилась, и перед ней неловко, а детдом, наоборот, строит козни, которым надо противостоять, и общее напряжение глушит сигналы мозга напрочь. Есть люди с крепкой нервной системой: им удается походить по многим сиротским учреждениям, они посещают дни открытых дверей в разных детдомах, знакомятся со множеством детей, советуются с независимыми врачами и психологами, пишут отказы, идут знакомиться снова. Но мой опыт скромен: я познакомилась всего с двумя детишками — и оба в итоге при мне.

Изначально я хотела взять маленькую девочку. Я думала: вот у меня своя малышка, и если взять еще одну девочку, лет четырех-пяти, то они смогут вместе играть. Но когда я стала смотреть базы и видеоролики, то заметила, что мальчиков там гораздо больше и симпатичные мальчики встречаются гораздо чаще, чем симпатичные девочки. Уже потом я узнала, что девочек чаще и охотнее забирают, таков общий тренд. Среднестатистический приемный родитель ищет здоровую маленькую девочку без братьев и сестер. Ну а в базах больше всего подростков; если здоровые маленькие девочки туда и попадают, то надолго не задерживаются. И я стала думать: возьму-ка я лучше мальчика, все ж девочек у меня уже двое, а мальчик всего один. Я выбрала по видеобазе нескольких мальчиков, но ни про одного не звонила — у меня не было на руках заключения, и я все переживала, вдруг его вообще не дадут.

Пока я собирала документы, почти всех мальчиков, которые мне нравились, забрали. Постоянный просмотр роликов стал нашим с дочкой общим ритуалом. В самарском доме ребенка был светленький улыбчивый мальчик, который нравился нам обеим, и как раз его почему-то никто не брал. И мы решили, что его и возьмем, как только мне дадут заключение. Я мечтала о том мальчике, представляла себе, как он впишется в нашу семью, собирала справки — в общем, все шло своим чередом. Тогда я еще не знала, что если малыша долго не забирают, то объяснение этому только одно: у ребенка ну совсем серьезный диагноз.

В какой-то момент моя новая подруга, обретенная в Школе приемных родителей, прислала мне ссылку на программу, рассказывающую о детях-сиротах: каждый выпуск программы был посвящен одному ребенку, причем в основном снимали детишек постарше. Подруге понравилась там одиннадцатилетняя девочка. Мне эта девочка не слишком понравилась, но я стала смотреть другие ролики, листать страницы сайта программы. И увидела девочку, ту самую «талантливую художницу», которая понравилась уже мне. Программа о ней была снята уже больше года назад, но девочку так никто и не забрал; ей тоже было одиннадцать. Я позвала дочку, мы посмотрели программу вместе; дочке та девочка понравилась даже сильнее, чем мне. Именно дочка стала уговаривать меня позвонить и просто разузнать про ту девочку. Мне-то было понятно, что никаких «просто» в этих делах не бывает, я сомневалась и медлила. Но во мне началось уже какое-то движение к той девочке — я думала: а если бы со мной что-то случилось, и моя дочка попала в детдом, и о ней даже сняли бы программу, а ее бы так никто и не взял…

Теперь я знаю, что с моей дочкой такое случилось бы едва ли. Даже если бы я умерла и никто из друзей и родственников не взял бы ее к себе (что маловероятно, люди-то добрые), ее быстро забрали бы в приемную семью. Потому что дети обычных родителей попадают в систему крайне редко и очень ценятся. А обычный обитатель детдома — это ребенок, родители которого пьют, колются и ведут не слишком здоровый образ жизни. На ребенка им, скорее всего, было начхать, пока они с ним жили, ребенком особо не занимались, его наверняка били, он голодал и ходил в чем придется; иногда эти родители в психушке, чаще в тюрьме. И в этом смысле общепринятые представления о детдомовских малютках близки к реальности, а мои были гораздо романтичнее. Они были настолько романтичны, что я думала, думала про ту девочку — и в итоге позвонила по телефону со странички той программы.

В программе о моей девочке совсем забыли — выпуск-то был старый. Но они порылись в своих документах, снабдили меня контактами опеки. В опеке тоже не могли вспомнить, что это за девочка такая. Но дама была очень вежливой, она сказала: «Вы мне перезвоните минут через пятнадцать, я сейчас переберу все личные дела, может, и найду». И нашла. Когда я перезвонила, дама говорила со мной уже не просто вежливо, а сладко. «Да, конечно, — пропела она, — чудесная девочка, круглая сирота, мама умерла, никто ее не навещает… нет, кажется, навещает какой-то бывший сосед… но больше у нее никого нет. Вот уже два с лишним года в нашем детдоме, и никого, знаете… ни одного кандидата, ни одного просмотра…» — «Ведь была программа, — сказала я. — Телевизионная. Я ее посмотрела. Неужели никто не звонил?» — «Ну, может, я чего-то не помню, — сказала дама, — может, были какие-то звонки. Но до нас так никто и не дошел. У девочки же инвалидность. Когда люди слышат про инвалидность, они, знаете, просто кладут трубку».

Конечно, в той телепрограмме не было и намека на проблемы со здоровьем, и я тоже чуть было не положила трубку. Я совсем не собиралась брать одиннадцатилетнего ребенка с инвалидностью. Здоровый малыш — да. Подросток с инвалидностью — ну я банально не справлюсь, ни с подростком, ни с инвалидностью. И собственные подростки — это ужас, чего уж говорить о приемных. Но я не могла выкинуть ее из головы. Я не была с ней знакома, я никогда ее не видела, а чувствовала себя так, будто сама сдала ее в детдом. Когда я звонила в опеку, я надеялась, мне скажут, что у девочки есть дядя, бабушка, троюродная сестра и они ее навещают, пяток бойких волонтеров занимается ее культурным развитием, а симпатичная семейная пара часто берет ее в гости и подумывает взять насовсем. Но когда выяснилось, что у девочки никого нет и никто о ней не подумывает, я почувствовала себя ужасно виноватой.

Я немного пожила с этим чувством, потом еще раз позвонила в опеку, за дополнительными подробностями, и в детдом, за дополнительными подробностями. В итоге я забрала девочку сразу после того, как получила заключение о возможности быть опекуном. Потом, конечно же, выяснилось, что предоставленная мне информация была не слишком правдивой. Например, в детдоме сказали, что девочка почти отличница, не упомянув при этом, что учится она в коррекционной школе. Сказали, что она мечтает о семье и необыкновенно воодушевилась, узнав о том, что ею кто-то интересуется, хотя ничего такого не было и в помине, девочке нравилось в детдоме, а идея жизни в новой семье ее только напрягала. И прочее в том же духе. Но в чем-то детдом напугал меня зря: говорили, что у девочки сложный характер, она холодная и властная и с ней будет тяжело. Я боялась, что не справлюсь с этим монстром. Но отказаться уже никак не могла.

Я представляла, будто беру талантливую художницу, почти отличницу, со сложным характером, холодную и властную; с инвалидностью, но на самообслуживании. Дома девочка оттаяла и стала ласковой; особых сложностей в ее характере я не вижу — ну да, она не ангел и по-прежнему больше всего любит поспать, пожрать и подраться, но при этом наша девочка вполне адекватна и по мере сил соблюдает здешние правила. Самообслуживание по части инвалидности — нет, это только в перспективах. Особых творческих начал у нее тоже не наблюдается, она не умеет придумывать, но при наличии четких инструкций неплохо справляется даже с заумными конструкторами. Что до школьной успеваемости — это просто мрак; к провалам в знаниях добавляется еще и ненависть к самому процессу обучения. Зато отношения у нас практически безоблачные, и к новой семье девочка очень привязалась.

В общем, я взяла кота в мешке — и ладно, котик оказался вполне симпатичным. От идеи маленького мальчика я тоже не отказалась — и нашла его где-то через полгода после девочки, уже будучи опытной, не через базу фотографий и роликов, а через сообщество приемных родителей и рекомендацию людей, лично знакомых с ребенком. Как ни крути, а это лучший путь. Сложность в том, что общаться с теми, кто знаком с конкретными детьми из системы, начинаешь уже после того, как берешь ребенка, а изначально-то таких связей нет. Правда, существуют и форумы усыновителей, и открытые группы в том же фейсбуке, где люди готовы поделиться информацией о детдомовских детях, которых видели лично. Но лично я узнала о них уже после того, как взяла свою девочку.

Отдельная история — новорожденные малыши. В роддомах детей оставляют самые разные мамы, в том числе и довольно благополучные. И за новорожденными малышами всегда стоит очередь. Очередь — это когда вы приезжаете в опеку при роддоме, пишете заявление, что хотите малыша, оставляете свои координаты. Можно объехать хоть полсотни таких опек. Малыш появляется — и если ваша очередь подошла, вам звонят. И для опеки, и для малыша, и для вас это самый простой способ найти друг друга. Можно оставить свои данные в приютах, опеках при домах ребенка или детдомах, и вам позвонят, если поступит информация о соответствующем вашим пожеланиям ребенке постарше, которого нужно устроить. Опеки очень любят, когда у них есть потенциальные кандидаты, готовые взять ребенка, — конечно, отправлять ребенка в семью гораздо приятнее, чем в сиротское учреждение. Но очереди стоят все же только на новорожденных.

Что до того самарского мальчика, который пленил нас с дочкой по ролику, — да, я про него позвонила. Выслушала список диагнозов, расплакалась. И решила, что двух детей с инвалидностью все же не потяну. Если я буду постоянно торчать с малышом в больницах, что станет с остальными моими детьми? К счастью, мальчика потом все же забрали, и чувство вины меня больше не гложет. А в базы я стараюсь не заглядывать — по крайней мере, пока я не готова брать еще детей, а ведь непременно кто-нибудь царапнет.
У тьмы нет силы. Она питается силой только от вас.
Оставайтесь светом.
Аватара пользователя
Алёна
Супермодератор
Всего сообщений: 8827
Зарегистрирован: 23.03.2013
 Re: Приемная семья

Сообщение Алёна »

Приемное родительство: как я себе его представляла и как все оказалось на самом деле.
Часть 3. Детдом.


Яна Соколова, взявшая в семью троих приемных детей, продолжает рассказ о том, как она представляла усыновление и как все оказалось на самом деле

Про детдома я думала так: это место, где детишки живут как в казарме, им там плохо и всякий ребенок мечтает оттуда вырваться. Но когда я позвонила про приглянувшуюся мне одиннадцатилетнюю девочку в опеку — еще в самый первый раз, до нашего знакомства, — тамошняя дама сказала: «Я завтра буду в детдоме и спрошу, хочет ли она в семью. Детки постарше — они ведь часто уже и не хотят». — «А что, неужели им нравится в детдоме?» — спросила я. «Да, а что же, — ответила дама. — У нас детдом хороший, дети дружат, у них все есть. И они привыкают, боятся перемен».

Потом я, по совету дамы, созвонилась с директором, и директор, с явным напряжением в голосе, сказала: «Ну, она у нас так долго адаптировалась, и вот наконец все наладилось, а вы собираетесь ее забрать. Нет, я не уверена, что это хорошая идея… Я с ней поговорю, но нет, я не уверена». — «Но у девочки же никого нет, — сказала я. — Никаких родственников, никто не навещает… нечего терять». — «Детдом — это тоже дом, — холодно сказала директор. — Думаете, мы не любим детей, чего-то им здесь не хватает? Поверьте, вы на своих детей меньше тратите — и денег, и сил. А у нее ведь еще и инвалидность, ей важен режим, постоянный контроль, уход. Знаете, не всем детям лучше в семье».

Я поняла, что найти общий язык с директором получится едва ли. Хотя про деньги — это правда: на каждого ребенка в детдоме выделяются очень значительные суммы — обычно называют цифры от 80 до 150 тысяч в месяц, в зависимости от региона и типа учреждения. Спора нет, я трачу меньше.

Зато дама из опеки явно хотела устроить девочку в семью. И на следующий день она воодушевленно сообщила мне, что по медицинской линии там все не так страшно, а девочка очень заинтересовалась, она ждет фото и подробностей.

На тот момент я была совсем не уверена в своей решимости взять одиннадцатилетнюю девочку с инвалидностью. И тон детдомовского директора меня тоже расстроил. Но раз девочка ждет фото и подробностей — да, конечно, надо их отправить.

Задним числом я вижу, что именно та дама из опеки, ее воодушевление, ее радость от того, что кто-то хочет взять девочку, которая вот уже почти три года сидит в детдоме (ведь даже и телепрограмму сняли, а толку!), и сыграли в этой истории главную роль. А то бы я, может, все же испугалась и отступила бы. Но дама так меня ждала — а из ее слов выходило, что ждет и девочка, — что я отправилась к ним сразу же, как только получила от своей опеки нужные документы.

Это был другой город, мы с дочками приехали на поезде ранним утром, шел снег с дождем, погода была серой и мерзкой. На месте расклад оказался тем же, что и на расстоянии. Опека, куда мы отправились прямо с поезда, была нам очень рада, воодушевленная дама предлагала чай, умилялась нашей малышке, без проволочек выписала направление на знакомство с девочкой. Она же созвонилась с детдомом и согласовала наш приход. Но в детдом нас сначала вообще отказались пускать. Выяснилось (почему-то только на этом этапе), что посторонним несовершеннолетним вход на территорию детдома запрещен, нечего им тут делать, «пусть подождут на улице», а какая же улица, когда снег с дождем, да и сколько же им там ждать? Мне казалось важным, чтобы мы познакомились с девочкой вместе, мне и в голову не приходило идти в детдом без детей. Снег, ветер, мы стоим у чугунного забора детдома с коляской, дети дрожат, я тоже дрожу, пытаюсь объясняться с охранником по домофону — и сейчас мороз по коже, как вспомнишь. А тогда было еще и страшно, я думала: о ужас, что мы тут делаем, во что мы ввязались?!

В конце концов нас пустили в холл, охранник переписал мои паспортные данные, и к нам пришла тетя-завхоз. Которая сказала, что раз уж я притащила детей, то нужна хотя бы справка о том, что они здоровы. Справки у меня, конечно же, не было, и достать ее в чужом городе было совершенно негде. Я говорила: «Но вы же не требуете справку о моем здоровье?» А она отвечала: «Но вы же должны были пройти медкомиссию — разве у вас нет на руках заключения о том, что вы здоровы?!» Я говорила: «Но это заключение действует полгода — каким образом оно может гарантировать, что именно сейчас я не больна гриппом?» А она отвечала: «Так что, вы больны? Зачем же вы тогда приехали? Заражать наших детей?!» За этими разговорами мы провели, наверное, минут сорок, и мне становилось все унылее и унылее. Холл, где мы находились, ничем не выдавал места, где живут дети: убогий холл, похожий был в моей женской консультации на первом этаже хрущевки. Ни игрушек, ни книжек, ни бойких плакатов — только голые крашеные стены, флегматичный охранник, линолеум, стулья и искусственные цветы. И гардероба тут не было — посетители не предполагались.

Наконец я позвонила директору, она вмешалась, и завхоз от нас отцепилась. Детям велели сидеть в холле, а меня повели в кабинет социального работника, где хранятся дела детдомовцев. Соцработник была приветливая. Она изложила все, что знает о биографии нашей девочки (вышло немного), показала некоторые документы, позвала врача и воспитательницу. И тут наконец произошло какое-то радостное оживление: и врач, и воспитательница меня разве что не расцеловали, повторяя, как было бы здорово, какое было бы счастье, если бы бедная девочка наконец обрела семью — да, она непростой ребенок, характер у нее ого-го, но она все равно ребенок, ей так нужна мама, а тут еще и брат, сестры, чудесно, чудесно! Узнав, что потенциальные сестры мыкаются в холле, они немедленно притащили их в кабинет и принялись с ними болтать. Это было что-то нормальное, человеческое.

Но все равно было очень страшно. Ужасно хотелось куда-нибудь сбежать, исчезнуть, раствориться, а знакомиться с бедной девочкой не хотелось уже совсем. Хотя я старалась держаться, быть милой, задавать вопросы и даже слушать ответы.

Потом в тот же кабинет привели и саму девочку. По ней было видно, что ей еще страшнее. Ее буквально затолкали внутрь, а она пятилась обратно к двери с отчаяньем во взгляде. Заталкивала ее та завхоз из холла, при этом она вопила: «Познакомься, деточка, к тебе приехали твои мама и сестрички! Обними их скорее!» Чтобы девочка не сбежала, завхоз закрыла дверь телом.

Для того чтобы девочка произвела на нас хорошее впечатление, на нее нацепили блестящие сапоги на высоких каблуках, кожаную куртку в заклепках, шапочку в блестках, кажется, ее даже накрасили и уж точно аккуратно причесали — в общем, девочка производила впечатление последней оторвы гораздо старше своего возраста, вид у нее был несчастный, сердитый и перепуганный. В той телепрограмме, которую мы с детьми столько раз пересмотрели дома, девочка была, конечно же, совсем другой.

Если бы я ждала, что полюблю ее с первого взгляда, то была бы страшно разочарована, но таких фантазий у меня, к счастью, не было. Однако я все же разочаровала себя тем, что при виде девочки меня совсем не захлестнуло волной добрых, родственных или хоть каких-нибудь нежных чувств. Среди эмоций позорно лидировала паника. Обниматься абсолютно не тянуло, и взаимная неловкость только росла.

Ситуацию спасла моя старшая дочка: она светски поинтересовалась, как тут вообще устроена жизнь, попросила девочку все ей показать, и, ко всеобщему облегчению, обе куда-то побежали. А нас с младшей дочкой отправили к директору. По телефону мне казалось, что она очень пожилая и цедит скрипучим голосом редкие слова потому, что ей просто сложно говорить. Но выяснилось, что она вовсе не пожилая, а очень деловитая дама средних лет в строгом, но при этом красном костюме. А говорить скрипуче, медленно и с паузами — это такой стиль. В этом стиле директор стала задавать мне вопросы из ряда «Осознаете ли вы, что приемный ребенок — это очень большая ответственность?» и «Как вы планируете преодолевать проблемы, которые непременно возникнут?». Директор смотрела на меня как на подсудимую, звучали вопросы так, будто я совершила преступление, а теперь оправдываюсь. Выходило, что я должна убеждать эту строгую даму в том, какой прекрасной матерью я стану для той девочки, притом что я совсем не была в этом уверена. Мы ведь даже не познакомились, а только с ужасом посмотрели друг на друга.

Впереди были выходные, мы договорились, что на выходных будем забирать девочку погулять. И на этом мучительное собеседование закончилось. Повезло, что при мне была младшая дочка, которая жила своей детской жизнью: бегала по кабинету, куда-то лезла, брала какие-то предметы. Параллельно я общалась и с ней, и атмосферу допроса это заметно разряжало.

Снег с дождем наконец закончился, посветлело, мы с младшей дочкой вышли во двор детдома. Старшие девочки уже успели сдружиться, бегали по двору, смеялись. И это было огромным облегчением. Моя старшая дочка очень-очень старалась найти со своей детдомовской ровесницей общий язык, хотя перепугалась и хотела бежать куда подальше ничуть не меньше меня.

Вместе прогуливаясь по двору, мы стали говорить про детдомовскую жизнь. Наша девочка сразу же сказала, что ей тут очень даже неплохо. Она со всеми дружит, воспитатели добрые. Куда-то ехать ей страшно. Выходило, что и ее я должна убеждать — в том, что страшного тут ничего нет.

Нашей девочке в детдоме действительно нравилось. За почти три года она пожила в двух детдомах — и первый ругала в основном за то, что там заставляли что-то делать, как-то за собой убирать. В нынешнем уже ничего не заставляли делать. Убирают уборщицы. Еду готовит повар. Порвала или испортила куртку — идешь к завхозу и выбираешь на складе другую. Хочешь учиться — учись. Не хочешь — да пожалуйста. Играть целый день в компьютер — почему нет. Воспитателям даже удобно, ведь если ты сидишь и играешь, то точно ни с кем не дерешься. Тебя постоянно развлекают: в детдоме куча кружков, тренажерный зал, с утра до ночи включен телевизор, возят туда-сюда с экскурсиями, приезжают концерты и спектакли. Бегают туда-сюда добросердечные волонтеры. Благотворители тащат подарки. И ты никому ничего не должен. Ты несчастная сиротка, тебе не повезло в жизни — какой с тебя спрос? Все тебя жалеют и балуют, а если вдруг кто-то чего-то требует, так это злой человек.

По своему устройству детдом нашей девочки был похож на детский сад. Вот группа — в ней живет до десяти детей, но обычно меньше, человек пять-семь. В группу, как и в саду, отдельный вход, раздевалка. Внутри — большая игровая комната со столами, игрушками, непременным телевизором. К игровой с одной стороны прилегает спальня, там кровати и шкафы с одеждой. С другой стороны из игровой можно выйти в туалет-душ. Небольшое пространство с чашками, чайником и микроволновкой тоже имеется. Для кружков, спортивных и прочих занятий есть отдельные комнаты и залы. Словом, вполне себе детский сад. В группе всегда есть воспитатель, они работают посменно по двенадцать часов, обычно их четверо. Дети взрослеют, но это ничего не меняет: их все так же обслуживают, развлекают, выводят погулять. И жалеют, жалеют, жалеют. Любые способности ребенка воспеваются, ведь его важно поддерживать. Прочел стишок — вот тебе грамота. Станцевал — гром аплодисментов. Вышил бисером цветочек — всероссийская слава.

Мне казалось, что в детдоме ребенок должен чувствовать себя потерянным. Но оказалось, что детей там так занимают, что они не успевает себя хоть как-то чувствовать. Тобой все время руководят, тебя все время куда-то ведут, ты вообще ничего для себя не решаешь и не выбираешь; единственное, как ты можешь себя проявить, — это сопротивляться, обманывать, орать: «Не хочу, не буду!» Поэтому насолить взрослому, любому из ведущих и решающих, — это особая доблесть. Наша девочка гордилась тем, что довела своими выходками одну из воспитательниц до больницы (ну, ей так сказали, пойди пойми, что там случилось на самом деле) и каждый день мотала нервы врачу (недаром та готова была меня расцеловать): девочка отказывалась выполнять медицинские назначения, и врач действительно очень переживала. «Слушай, — сказала я нашей девочке, уже когда мы жили вместе, — ну подумай: если бы с тобой случилось что-то серьезное, представь себе, как бы ей тяжело пришлось, ведь она бы чувствовала, что это ее вина, что это она за тобой не досмотрела». — «Ну и пусть бы страдала, так ей и надо!» — ответила девочка. «Почему так и надо? Что плохого она тебе сделала? В чем, по-твоему, ее вина — в том, что она согласилась работать в детдоме? Это же просто человек — и, судя по всему, хороший, неравнодушный». Наша девочка посмотрела на меня тогда с изумлением. Для детдомовца взрослые — это обслуживающий персонал, более или менее удобный. Никаких других отношений тут не бывает.

У меня было романтическое представление о том, что взять ребенка из детдома — значит дать ему свободу и возможность делать то, что он хочет. Но правда в том, что наша девочка делала то, что она хочет, именно в детдоме. Она любила подраться — и дралась. Любила играть на планшете — и целыми днями играла. Ненавидела учиться — и не училась. Не хотела читать — и не читала. Ей нравилась большая компания, она привыкла всегда быть в тусовке — дома такой компании для совместных игр нет. Считается, что ребенок без семьи об этой семье непременно мечтает, но оказалось, что наша девочка мечтала о чем-то совсем другом. О том, чтобы пройти уровень в компьютерной игре, например. Или о самом дорогом наборе «Лего». Но «Лего» и без всякой семьи дарили благотворители.

Благотворители — это вообще интересная тема. Нашей девочке за три года они, например, подарили дюжину телефонов, телефон — очень распространенный подарок для детдомовца. Притом что телефоном девочка просто не умела пользоваться: никто ее этому никогда не учил. Да и звонить ей было совершенно некому. Карточек ко всем этим телефонам тоже не прилагалось, а откуда такую карточку возьмет ребенок? Тут же нужен паспорт, вдобавок детей не выпускают из детдома одних. Так что всю эту телефонную дюжину девочка благополучно угробила, используя их для метания в соседок и прочих опытов, призванных определить, какой из телефонов прочнее. Но подаренные планшеты девочка берегла — сломав уже во время нашей совместной жизни последний из врученных благотворителями (кажется, пятый), она плакала так безутешно, как никогда после.

В общем, наша девочка и по сей день вспоминает о том, как прекрасна была в детдоме картофельная запеканка и как удобен тренажерный зал.

Пока я писала этот текст, для меня самой стало загадкой, почему она все же решилась бросить эту прекрасную жизнь ради смутных семейных перспектив с неведомыми людьми.

— Как же ты, — говорю, — подписала согласие?

— Ну… — отвечает. — А вы мне очень понравились.

— Да?! — я даже удивилась. — Но ты ведь нас совсем не знала. Мы были такие мокрые, унылые, растерянные… А ты так боялась.

— Ну и что, — говорит. — Все равно вы мне очень понравились.

— Разве тебе не нравились воспитатели?

— Но это же другое. Они добрые, но они все время меняются, и они приходят в детдом на работу, а не потому, что они любят детей. Дети у них свои, и дом у них свой. Они с тобой общаются, потому что должны, а так ты ведь им никто, чужая. А хочется иметь свою собственную маму, чтобы она тебя любила, заботилась о тебе… чтобы жить вместе, чтобы она была твоя. Вы же пришли, чтобы меня забрать. Поэтому вы мне сразу понравились!

Трудно сказать, действительно ли наша девочка тогда так считала. Скорее, все же нет — она считает так сейчас, спустя год. А тогда это выглядело совсем иначе.

Тогда это выглядело так: испуганная девочка, которая задает множество не самых удобных вопросов («А вы уже купили мне кровать?», «А почему у вас нет мужа?», «А машины почему нет?», «А Москва — это другая страна?», «А у вас с соседями общая кухня?», «А это ничего, что я не люблю малышей?», «А вы заведете мне крысу?», «А вы не умрете от какой-нибудь болезни?», «А у вас точно хватит денег на еду и вещи?») и смотрит на тебя с недоверием. Мы с детьми, ошарашенные, растерянные, но пытающиеся наладить контакт — раз уж все так получилось.

Девочка должна была подписать согласие. Приехали мы в пятницу, и к вечеру пятницы девочка сказала нам свое «да». Но впереди были выходные, на выходных документы не оформляют, мы решили перенести написание согласия на понедельник. К субботе девочка раздумала. Когда мы пришли в детдом, чтобы пойти с ней погулять, то обнаружили ее в слезах и в наимрачнейшем настроении.

— Погулять я пойду, но жить к вам не поеду, — сказала она.

Ну ладно, пошли гулять. В ходе прогулки выяснилось, что директор «серьезно поговорила» с девочкой и сказала ей о том, чтобы она не ждала от семьи слишком многого. Люди разные, даже у приятных бывают очень странные привычки, в любом доме свои правила, часто суровые. А она человек непростой, и не факт, что отношения сложатся. Здесь ее все полюбили как родную, она делает успехи в школе, и все у нее очень неплохо. А что будет там, в большом мире? Не выйдет ли так, что ее не примут и вернут назад? А если другие дети будут ревновать? Есть еще и старший мальчик — а если он ее невзлюбит и начнет поколачивать? Да и вообще, ей ли не знать, как непредсказуема жизнь, мало ли что будет, точно ли это будет хорошо? А тут все привычно, все знакомо.

У девочки умерла родная мама, и да, про непредсказуемость жизни она понимала многое. Мама умерла в гостях у друзей, куда они пришли праздновать день рождения. Праздновали шумно, употребляли разные интересные вещества. Когда маме стало плохо, друзья вызвали сразу две скорые — и маме, и дочке. При этом девочка не поняла, что произошло. Еще утром она была дома — а тут, ничего ей не объясняя, ее забрали в больницу и засунули в изолятор, откуда нельзя было выходить. Еду ей приносили, туалет был в палате. Больше в палате ничего не было, то есть был телевизор, но по нему транслировали только мультик «Ежик в тумане» — жутко, да? Похоже на какую-то пытку, изощренное наказание — и никто не объясняет, за что именно ты наказана. В изоляторе девочка просидела сколько-то дней, никто из персонала с ней не разговаривал, периодически к ней подсовывали то младенцев, которые плакали всю ночь (и никто не приходил их утешить), то детей постарше, которые тоже ничего не понимали. Представьте себя в такой ситуации — способствует доверию к миру, не так ли? Я бы просто спятила. Вот так вмиг ты теряешь все — и никто не говорит тебе, что же происходит.

В итоге о смерти мамы девочке сообщил мамин друг, который нашел ее через пару недель уже в общей палате другой больницы — туда девочку перевели, обнаружив у нее серьезное заболевание. Там с девочкой тоже никто не разговаривал. Собственно, там уже о ней ничего и не знали: поступил ребенок с таким-то заболеванием, наблюдаем, лечим. А если бы не друг семьи — интересно, когда бы о смерти мамы наконец сообщили? Кто взял бы на себя эту роль?

Из больницы девочку перевели в детдом, но там она «не прижилась», и ее отправили в другой детдом, где она провела почти три года до нашей встречи. При этом ни в одном из этих детдомов не было психологов, которые обсуждали бы с девочкой ситуацию, в которой она оказалась. Воспитателей последнего детдома все хвалили за профессионализм — при встрече и мне они понравились, — но вот простой факт: в одной спальне с нашей девочкой, кроме нескольких ее ровесниц, ночевала пятилетняя малышка, которая часто плакала по ночам, и за это все остальные дети ее дружно ненавидели и лупили днем. Воспитатели почему-то не вмешивались — или вмешивались, но ситуацию в целом это не меняло. Сейчас я бы непременно спросила у воспитателей: а что, совсем некуда было ее перевести?

Но когда я была те пять дней в детдоме, я так нервничала, что мне было не до посторонних вопросов. Я думала только о том, что хорошо бы оттуда поскорее сбежать, прихватив ребенка. Ребенок меня тоже пугал, но я думала: да ладно, как-нибудь разберемся, мы же люди. А детдом — это что-то не про людей. Это предприятие, загадочное и мрачное, с пропускным режимом, и все тут будто какое-то ненастоящее. Тут детей растят как овощи — механически, в соответствии с регламентом. И это самое страшное, что только бывает.

Как же мы все же забрали нашу девочку? Ну, нас ведь было много. Соцработник и воспитатели дождались, пока у директора будет выходной, и в этот день ударно убедили девочку в том, что все будет хорошо, если набраться смелости и сбежать. А если остаться — хорошо не будет, нет. Тебе исполнится восемнадцать, ты окажешься на улице — и тут выяснится, что ты ничего не умеешь и не знаешь, никто тебя больше не обслуживает, не занимает, не развлекает, и совершенно никому тебя больше не жаль. Вдобавок у нашей девочки была отдельная проблема, связанная с инвалидностью, — она не могла ездить с остальными детьми в летние лагеря и санатории, потому что ей требовался особый контроль. А летом хотя бы на месяц-другой детдом закрывался на ремонт. И на этот период девочку отправляли то в больницу, то на дачу к кому-то из волонтеров, где ей было еще тоскливее, чем в больнице, — все это ей не нравилось. «Подпишешь согласие — и больше никто и никогда не отправит тебя в больницу только потому, что тебя больше некуда деть», — сказали девочке. И она подписала согласие.

Директор, вернувшись в понедельник на работу и обнаружив это самое согласие подписанным, устроила страшные разборки. Как в кино. Я тоже участвовала. Весь персонал детдома, девочку, меня вызвали в кабинет директора на ковер — там действительно был ковер, красный, яркий. Мы толпились вокруг, а директор, держа девочку за плечи, сурово вопрошала:

— Тебя ЗАСТАВИЛИ подписать это согласие? Признайся, тебя ЗАСТАВИЛИ?!

Я думала, девочка ответит: «Да!» Я бы сама, наверное, в такой ситуации ответила: «Да!» Точнее, я бы сдалась еще на предыдущих этапах — полагаю, я бы все время плакала, потеряла всякий интерес к миру, совсем отупела и попала бы в интернет для умственно отсталых.

Но девочка оказалась стойкой — я и сейчас уважаю ее за крутой нрав, — она упрямо кричала:

— Нет, я сама! Я сама подписала! Сама!

А потом разрыдалась и выбежала из кабинета.

Директор обвела нас всех, явно провинившихся, холодным взглядом и сказала:

— Ну ладно, сама так сама. Все свободны.

Через пару дней меня официально назначили опекуном, я пришла за девочкой, мне выдали ее с рюкзаком вещей и коробкой лекарств, и мы сразу же уехали домой.
У тьмы нет силы. Она питается силой только от вас.
Оставайтесь светом.
Ответить Пред. темаСлед. тема

Быстрый ответ, комментарий, отзыв

Изменение регистра текста: 
Смайлики
:) :( :oops: :roll: :wink: :yes: :ireful1: :butcher: :muza: :sorry: :durdom: :angel: *x) :daypyat: :smile-203: :Rose: :chelo: :twisted: :Yahoo!:
Ещё смайлики…
   
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение

Вернуться в «Создание приёмной семьи»